Самозванка. Кромешник

Не хочешь ли ты, и впрямь, учинить смуту?

Фладэрик негромко фыркнул, вовремя смирив неподобающую моменту весёлость:

– Скажи по сердцу, Генрич, действительно ли ты хочешь знать ответ?

Милэдон понимающе кивнул:

– Разумная предосторожность. И достойная похвалы, – одобрил старый командир. – Но смута, буде таковая среди твоих замыслов, не станет ли для долины Олвадарани проклятьем бо́льшим, чем «благоглупости» и алчность вельмож? И думал ли ты об ужасах междоусобицы? О кровной мести Благородных? О том, как на руку война в Олвадарани Семи Ветрам?

Адалин, на протяжении всего степенного рассуждения сохранявший неподвижное выражение послушной физиономии, кивнул.

– И как ты надеешься уйти из-под печати клятв гоминиума? Ведь тебе, должно статься, известен этот механизм?

Практическая сметка и тут не подвела Хозяина.

– О, да, – кивнул Упырь, поморщившись. – Гоминиум.

Обязательный ритуал, что проходили знатные вельможи, нерушимая печать преданности хозяйке Чёрного Трона, сакральное тавро, удерживавшее в повиновении помимо воли.

– Тогда… крамола твоя, Адалин, обречена?

– Посмотрим, – мягко, но вполне убеждённо ухмыльнулся тот.

Генрич всё качал посеребрённой головой:

– Подумай, мальчик, хорошо подумай, стоит ли затеваемая тобой смута той крови, что затопит… склоны этих гор.

[1] Полумифический князь-колдун южного царства АрШарг, в легендах сохранившийся, как гениальный полководец и не ведавший пощады завоеватель.

[2]

homagium или hominium — в феодальную эпоху одна из церемоний символического характера: присяга, оформлявшая заключение вассального договора: будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено с непокрытой головой, вкладывал соединённые ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы

Глава 6.

После ухода старика, с достоинством пожелавшего мрачному гостю «покойного сна» на оставшиеся до зари смехотворных три лучины, Фладэрик отодвинул ширму, уселся на кровати, аккуратно застеленной тяжёлым, узорно вышитым покрывалом, и уставился на терзаемые сквозняком занавеси у распахнутого узкого окна.

Цветочный натиск слабел, хотя удушающее присутствие не желало сдавать позиций. Одинокая псина, придержав рулады, изредка лениво потявкивала. Владение затаилось, боясь потревожить господ.

Спать Упырь, чудом не одуревший от скипидарных «медков», по зрелом размышлении раздумал. Рассеянно приласкал юркнувшего под бок Спутника. До третьих петухов оставалось всего ничего.