Приключения Бобового Зёрнышка

Дедушка встал передо мной, наклонился и мило так улыбнулся, обнажив неестественно желтые зубы. Реветь я не перестал, лишь немного снизив громкость всхлипов и бросив выть. Дедушка, в расшитом странными цветочками балахоне, улыбнулся шире и кивнул, а затем прикоснулся высохшим крючковатым пальцем к моему лбу. Вот теперь я плакать перестал. И совсем ни потому что мне не хотелось. Еще как хотелось! Тело сотрясалось в беззвучных попытках выдать еще пару всхлипов, но слезы высохли, а страх куда-то ушел.

- Здравствуй, мальчик, - произнес дедушка.

– Не бойся. Успокойся и не бойся. Здесь тебе не причинят вреда.

Да щас! Вот хрен тебе старый ты пень! Успокоиться? Не причинят вреда? Ага! Тогда какого черта я не могу шевельнуться и почему я, черт возьми, голый? Конечно, ничего такого я тогда не сказал. В моей голове в то время не было места для подобных слов. Вот сейчас я бы ему ответил так, что его седая бородища поседела бы еще больше, а потом и вовсе вылезла, стремясь убраться куда подальше.

Но тогда я только всхлипнул и выдавил:

- Я голый.

- Да, - кивнул старик.

- Я двигаться не могу.

- Да, - снова кивнул старик.

- Мне страшно.

- Понимаю, - голова старика еще раз кивнула.

Только голова, ни плечи, ни тело не дернулись. Я бы поклялся, что и лицо его не шевельнулось, так и, повиснув над качающейся головой, но не стану. У страха ведь глаза велики. А страху я тогда натерпелся столько, что он у меня из ушей вылезал.

- Сейчас я сделаю так, что ты сможешь двигаться, - пообещал старик.

– Пообещай и ты мне, что не побежишь. Не станешь кричать и прекратишь плакать.

Мне не хотелось этого обещать, но я кивнул. Хотя что-то внутри меня кричало, что я нарушу обещание сразу же, как только представится такая возможность. Наверное, это и прочитал старик в моих глазах. Он усмехнулся в бороду, приблизился ко мне и поднял руку открытой ладонью вверх.

- Смотри, - сказал он.

Я посмотрел. Глаза мой единственный орган, которым я мог кое-как управлять, еще был язык, и, наверное, губы, ведь слова я произносил, но он не просил говорить, или шевелить губами, а я привык в точности исполнять просьбы.

Этому меня научили долгие часы неспешного пересчитывания моих ребер кулаками господина Кярро и его подручных. А потому помня эту хитрую и сложную науку, я внимательно смотрел на открытую ладонь седого дедушки, и на огонек, медленно разгорающийся прямо по ее центру. Это было самым завораживающим зрелищем, что я видел в жизни.