Орден мраморной Горгоны

– Вот так бы сразу и сказал, что по сегодняшнему торжественному моменту намерен надеть праздничный костюм и устроить торжественный ужин. Только не учел небольшой нюанс: а вдруг, надев линзы, ты обнаружишь, что впереди еще лет пять работы?

– Не каркай! – приказал Баррагин. – Для этой цели у меня вороны за окном собираются.

Фармавир с восторгом смотрел на линзы и вспоминал, как Баррагин поделился с ним идеей их создания. Первые чертежи – даже не чертежи, а наброски карандашом – давно уже сгинули в пламени лабораторной печи, как устаревшие, но Фармавир до сих пор мог с точностью до штриха их восстановить.

Первоначально Баррагину пришлось создать шлем из толстого стекла и покрыть его серебром с наружной стороны – технологии и магия не позволяли создать компактные сверхпрочные стекла. Для человека, который надел шлем, окружающий мир погружался в легкие сумерки, и день превращался в вечер. В яркий полдень такое свойство шлема являлось роскошным подарком, и Баррагин вознамерился осчастливить немалое количество рыцарей, но вовремя выяснил: каким бы толстым ни было стекло, оно не выдерживало удара мечом, копьем и прочим ударно-колющим оружием.

Заклинание защиты работало на совесть, но когда удар по шлему наносился таким же заколдованным оружием, заклинания взаимоуничтожались, и дальнейшее развитие событий зависело от того, насколько крепким материал являлся сам по себе. Стекло всякий раз уступало в прочности металлу.

– Но все-таки?

– Твой пессимизм достоин смерти, Фармавир! – строго сказал Баррагин, медленно доставая метательный нож из ножен на поясе.

– Зато мой оптимизм заслуживает бессмертия! – возразил Фармавир, не отрывая взгляд от линз. – Я вне себя от счастья!

– Тоже верно, – согласился Баррагин. Он повертел нож в руке и срезал им заусенец на указательном пальце правой руки. – Ты знаешь, где сейчас Альтарес?

– Как всегда, гуляет по девкам.

– Дело, конечно, приятное, – кивнул Баррагин. – Но если его опыты по созданию философского камня пойдут прахом, ему придется пахать по сто часов в сутки семьсот лет без выходных, чтобы оплатить алименты и обучение отпрысков в школах и университетах.

Фармавир хихикнул. Альтарес славился своими похождениями на любовном фронте, но до сих пор особыми победами не блистал. Чаще всего он попадал в передряги, из-за которых о романтике приходилось забывать и активно заниматься спасением собственной жизни.