Кувалда

Дубовый паркет оказался гораздо крепче, чем спина школьника, и Краснослав выгнулся от внезапно прострелившей боли. Всё снова пошло не по плану.

Гвардейцы набросились на него гурьбой, пытаясь закрутить ему руки за спину, но Кувалда умело выпутывался из цепких лап, чтобы тут же попасть в другие. Задержание почти превратилось в кабацкую драку, будто они находились не в элитном ресторане, а в пролетарской распивочной, где каждый день происходит подобное. Краснослав и преображенцы устроили свалку, недостойную гвардейских мундиров, ломая резную мебель и фарфоровую посуду.

— Да что ж вы, братцы, свой я, русский! — кричал Кувалда, стараясь выкрутиться и сбежать.

Если бы он дрался в полную силу, то легко мог бы уложить каждого из преображенцев и сохранить инкогнито, улизнув через чёрный ход. Но солидарность офицера и верная чуйка удерживали его в узде, так что у гвардии ещё оставались шансы на победу.

— Вяжите его, остолопы! — багровел полковник, целясь из револьвера в мелькающую кучу-малу, в которой виднелся пиджак гимназиста и яркие мундиры преображенцев.

— Скользкий, змеюка! — выкрикнул штабс-капитан, оправдывая свои неудачи, когда в очередной раз Кувалда сумел вывернуться из его хватки.

И Краснослав остановился. Руки его опустились сами собой, на лице застыло растерянное выражение, густо замешанное из обиды и непонимания.

— Я? Змеюка? — пробормотал он, не чувствуя, как гвардейцы заламывают ему руки за спину. В руке он по-прежнему сжимал золотой погон.

Так его ещё никто не называл.

И будь он трезв, то наверняка убил бы обидчика, но сейчас в нём будто что-то сломалось.

Майор с размаху ударил его кулаком по скуле, голова Кувалды дёрнулась, будто у тряпичной куклы. Полковник опустил револьвер, посмотрел в лицо гимназисту. Тот сидел, не показывая больше никаких признаков сопротивления, и, похоже, даже не чувствовал, как его руки заковывают в наручники.

Через толпу, которая теперь уже не пыталась убежать, а лишь смотрела на Кувалду, как на пойманного диковинного зверя, пробился городовой, размахивая фуражкой на ходу.

Он выглядел расстроенным, будто опоздал на представление, но втайне радовался потрёпанному виду преображенцев, с которыми у городской полиции никогда не было взаимопонимания.

— Допился, мерзавец, — зло пробасил полковник, застёгивая кобуру. — Ничего, на каторге его научат родину любить.

— Напал на вас, ваше высокоблагородие? — участливо спросил городовой, поглядывая на сидящего Кувалду.