Прекрасней всех на свете

Отодвинув рукав белого халата, он нажал на область под кожей и ответил кому-то. Мы с Джуди смотрели на его испуганные и озабоченные глаза, а после на то, как он, глубоко вдохнув, встал из-за стола, молча убрав посуду.

Я решил воспользоваться моментом и поторопил Джуди быстрее покинуть его жилище. Она подошла ко мне абсолютно опустошенной, осторожно обняла, словно понимая как сейчас мне это нужно. Мы оба услышали вслед:

– Покажись лживый Бог, покажись мистер Яху! Наша мать пришла за тобой, мерзкий лжец! – размахивая руками во все стороны, притворным голосом ребенка изливался отец – ты помнишь, как кричал от радости, когда я тебе показывал сценку из Писания перед сном? А, дурачек? – кажется, у отца намокли глаза в этот момент – с нетерпением ждал, когда солнце зайдет и бежал в кровать, чтобы услышать от меня еще одну.

Ты ведь был таким чудным маленьким мальчиком, просто даром Богини. А я работал! Служил нашей Владычице! Но я упустил тот момент, когда ты стал походить на свою мать – говорил он эту речь нам в след, театрально размахивая руками. В конце ему стало заметно грустнее, он снова сел за стол, оставшись за ним уже один.

Он держался от нас вдалеке, когда через несколько секунд в его квартиру ворвались четыре вооруженных пентаморфа – таких же, как Джуди. Заломив мне руки, они произвели наш незамедлительный арест. Стиснув губы, отец продолжал сидеть за столом, смотря на меня с испугом и чувством выполненного долга.

Наверное, я навсегда запомню его лицо в тот момент, когда на нас направили распылители и, бросив на пол, протокольно зачитали обвинения.

В нем кипели сомнения, я был уверен в этом. Ну или просто питал подобную надежду…

Доносы как анонимные, так и открытые – привычное явление для всех граждан города. Пожалуй, в конечном итоге, не важно кто это сделает, родной отец или случайный свидетель, итог будет один – человек искупит свою вину перед обществом, растворившись на фабрике до последней капли крови. Но, когда я ощутил на себе эту непреодолимую, разрушительную силу отцовского равнодушия, отнявшую драгоценные часы на спасение и побег, когда лежал на полу и смотрел ему в глаза, то сразу понял, насколько это больно.

Не обидно даже, а именно больно, где-то в груди и дальше. Боль была невыносимой, не смотря на то, что ждал я ее, наверное, всю свою жизнь.

Играя пальцами по столу и одновременно разглаживая небольшую поседевшую бородку на узком, скулистом лице, он смотрел на меня холодным стеклянным взглядом. Смотрел почти не моргая.