Песня кукушки

И рано или поздно они заметят. Они поймут.

На лице Пен читалось не что иное, как объявление войны. Ее непонятные слова бурлили и крутились в голове Трисс, словно стая пираний, на смену отчаянию пришли досада и возмущение. Она хотела почувствовать себя виноватой за то, что съела обед Пен, хотела объясниться с ней, но все эти намерения были сметены горечью и жалящим ощущением несправедливости. Так было всегда, наконец вспомнила она. Пытаешься протянуть руку, а в ответ получаешь от Пен только изобретательную и упрямую ненависть.

– Ты лжешь, не так ли? – прошипела Трисс. – Ты ничего не видела. Ты просто пытаешься меня напугать. Врунишка!

Ее охватило страстное желание нанести ответный удар, и со сладким ощущением собственной власти она осознала, что, если захочет, легко причинит Пен неприятности. «Я могу сказать им, что она кричала и у меня разболелась голова». Как только эта мысль промелькнула, ей показалось, что ее голова и правда заболела, что Пен заставила ее чувствовать себя нехорошо. «И я могу сказать им, что она была в тот день у Гриммера, родители заставят ее рассказать».

– Девочки? – Внизу лестницы появилась мать. – Девочки, вы что, ссоритесь?

Девочки застыли и невольно переглянулись – скорее как заговорщики, чем противники. Если ссоры не было, ни у кого из них не будет проблем. С другой стороны, если одна из них начнет оправдываться, второй придется оправдываться еще сильнее и громче. Кто больше потеряет от потока обвинений?

Трисс только что была на грани того, чтобы позвать родителей, передать им слова Пен и рассказать о недозволенном звонке.

Но сейчас мужество оставило ее. Несмотря на ярость, в глубине души она чувствовала страх и подозрение, что Пен действительно знает о ней что-то ужасное, что-то, чего не стоит знать родителям.

– Нет, – мрачно ответила Пен, – мы не ссоримся. Я просто… говорила Трисс кое-что, что ей надо сделать. Громко.

– Правда? – Мать подняла брови.

– Да. Видишь ли… – Взгляд Пен украдкой скользнул по лицу Трисс. – Трисс принесла мне обед, и я сказала ей, что не голодна.

А она… да, так что я попросила ее съесть мою еду. И она съела.

Мать вопросительно посмотрела на Трисс. Рот Трисс пересох. Пен могла обвинить ее в краже обеда. Но без всякой очевидной причины сестра сняла ее с крючка.

Чувствуя себя так, будто ей в глаз ткнули оливковую ветвь[4 - Оливковая ветвь – символ примирения в Библии.], Трисс медленно кивнула, подтверждая слова Пен.

– О Трисс! – В словах ее матери прозвучало беспокойство.