Волчьими тропами

Это было что-то черное, чешуйчатое, тощее и недружелюбное, никакого сходства с драконами, за исключением крыльев, не имеющее.

— Спрячься, — велел мне Свер, махнув рукой в сторону дозорной башни.

Два оборотня — угрюмый брюнет и тот, с обломанным клыком, оттолкнувшись ногами от края стены, сделали красивое, почти синхронное сальто и полетели вниз на камни.

Я сдавленно охнула и почти сразу пораженно ахнула, когда вместо безысходного «шмяк» и двух кровавых лепех, послышалось шуршание перьев, и в небо взмыли два огромных ястреба.

— Так не врали, получается, сказки про Финиста Ясного сокола. — прошептала я, на мгновение забыв о том, где нахожусь и что грядет, дернув вожака за рукав, спросила: — Свер, а если рядом не с чего падать, как они превращаются?

— Долго и болезненно, — ответил он и очень по-волчьи рыкнул, — спрячься.

Со стены меня как ветром сдуло.

Схоронившись в башне, я хорошо видела, как соколы сцепились с недодраконами и рвали их когтями. Трое против двоих, конечно, нечестно, но чудищам численное преимущество не сильно помогало.

Мыши не спешили вмешиваться, у них и у самих были проблемы. Мощные, крепкие стрелы, запускаемые стрелометом, насквозь пробивали их черные пушистые тела.

Утробный рык и странный треск отвлекли меня от сражения в небе.

Оборотни на стене превращались, не доводя оборот до завершения, они опять радовали мою слабую, расшатанную психику своим полузвериным обличьем. Рубахи были небрежно сброшены на камни, а бравые воины разминали мохнатые плечи и скалились своими звериными мордами.

Берна я узнала сразу. Огромный медведище ударил себя кулаком в грудь, где едва слышно хрустнула кость, а он облегченно вздохнул.

Свер стоял спиной ко мне, наблюдая за всем в человеческом облике. Когда последний оборотень утратил всякое сходство с человеком, вожак стянул рубаху через голову, так же, как и остальные, бросив ее вниз.

Из-под белых волос, по хребту, тонконосым клином опускалась дорожка белого, волчьего меха, истончаясь и пропадая у поясницы.

Я читала в книге о каком-то странном поверье, будто у оборотня в человечьем облике вся шерсть уходит под кожу и если отрубить ему какую-нибудь часть тела, скажем, руку, то можно будет в этом убедиться.

Кожа словно выворачивалась наизнанку, и на место гладкой бледности приходила серебристая густота шерсти.