О бедном вампире замолвите слово

В общественных организациях много не заработаешь, и несчастная женщина, устав от постоянного безденежья, просто собрала одежду сожителя, украсив ею полки и вешалки комиссионного магазина. Мамонт на подобную акцию протеста только пожал плечами. Теперь он, не комплексуя, ходил в джинсах, коричневой вельветовой куртке, из-под которой виднелся ворот старенького свитера, и в растоптанных, давно не чищенных туфлях.

В деревню с милым русскому слуху названием Задериха этот интеллигент приехал в компании столь же интеллигентных, обходительных и сильно веселых (в смысле навеселе) людей.

Гости сельчанам понравились тем, что много пили, соответственно щедро рассчитываясь за самогон и закуску. То, что кто-то может употребить спиртного больше, чем доморощенные алкоголики, весьма удивляло достойных тружеников села. Однако приезжие были людьми творческими и называли себя непонятным, но завораживающим словом «богема».

Местный почтальон Шипица, слывший человеком начитанным, не упустил возможности блеснуть эрудицией.

— Вот вы мне, гражданину сельскому, а потому темному, объясните: чем отличается богема от бомонда? — спрашивал он у приезжих, сверля их исподлобья хитреньким взглядом.

— Бомонд, милейший, до самогона не опускается и творчеством предпочитает на Багамах заниматься, а не в Задерихе, — посмеиваясь, отвечал ему Мамонт Дальский, единственный экономист в шумной толпе художников и литераторов.

Селяне поначалу недоумевали, как он затесался в эту однородную компанию, но потом, видя, что самогон Мамонт шибко уважает и от «богемных людей» не отстает, перестали удивляться.

Сам же Дальский свой интерес к богемной жизни объяснял просто.

— Зато весело! — говорил он и усмехался в усы.

— Где-то я тебя видел, — не отставал от него дотошный работник почтового ведомства почтальон Шипица.

— Во сне кошмарном, а может, в телевизоре: там мамонтов любят показывать, — проворчала в ответ теща одного из художников, у которой вся шумная компания, собственно, и столовалась.

Теща зятя не любила и принципиально не понимала, что нашла ее дочь — гарна дивчина украинских кровей — в этом «дохлом»?.

. Художник Саша Пушкин, напротив, мать своей жены очень уважал — та готовила просто изумительные пельмени. Тещу звали Тамарой Ивановной, и она, жалуясь на зятя подружкам, не получала от тех ни понимания, ни сочувствия. «Ты уж его не забижай, Тома, он же человек богемной», — с ударением на «о» говорила самая близкая подруга. В ответ теща подающего надежды художника только плевалась.