Ассоциативные безобразия

— У архимандрита, чай имя должно быть какое? — я не унимался.

— Говорю же тебе, все называют его просто — отец Архимандрит. Может у них тайное ложе какое-то, то есть ложа, ну, то есть общество, кто знает, люди ведь темные, в смысле тайные, избранные, то есть посвященные в просвещение… хе-хе. — его явно забавляло мое удивление.

— Петя, давай веди себя… а то попрут нас отсюда… как… это мы к ним в монастырь приехали… так что уста ВЫ свои бросьте. Деликатнее надо с верующими, с уважением. — Я попытался погасить вспышку эксцентрической радости Чащина.

— Это мы можем, Сеня, не волнуйтесь вы так Семен Валентинович, все будет по правде, вот вам крест — Чащин широко и медленно перекрестился и поклонился до земли.

— Смотри, если прогонят… — я понял, что проиграл настроению Чащина, но не подал виду.— Своих то?.. Неа, нивжисть! — Заключил Чащин.

Как раз в эту минуту открылось окошко на воротах и чей-то ровный голос спокойно и не громко позвал нас подойти ближе к двери. В окошке была рыжая борода, густая и расчесанная.

— Вы к кому? — спросила борода.

— Дверь то открой, поди не сарацины мы… — Чащин повернулся ко мне и подмигнул, пританцовывая на месте. В ответ я лягнул его ногой, пытаясь сделать это как можно незаметнее. Но «бороде» из окошка как раз только это и было видно.

— Вы к кому? — вопрос повторился уже громче и строже, а окошко стало медленно закрываться.

— Да киношники мы, — снова влез Чащин, — вам что, не звонили?

— У… — почти недовольно, но все же вежливо послышалось в ответ, — чё же вы, как дети малые… брыкаетесь? — а затем вдруг раздался сдержанный и благодушный смех, послышался шорох и звон ключей.

— Артисты, вот артисты, — уже совсем весело и быстро посыпались слова.

Дверь открылась, и нашему взору предстал огромный монах с рыжей, как огонь бородою. Он слегка наклонился и показал нам рукою дорожку в снегу:

— Входите, милости просим. — Он продолжал улыбаться и повторял «артисты, вот артисты», каждый раз мотая головой, словно только что выучил новое интересное слово.

Мы переглянулись в налетевшей на наши головы в какой-то неуместной серьезности, глупой, по всей видимости, тревоге. Совсем не таким представлялась мне монастырская жизнь. — А чё грустить? — повернулся к нам монах, который ради приличия ссутулился и почти семенил своими огромными ступнями. — Вот и вы к нам пожаловали… не плакать все же, ась? — Даже Чащин, я видел, не мог ответить ему, и тщетно пытался поймать у себя на лбу, хотя какую достойно заточенную мысль.