Знакомые лица!

По мне так эти ракушки и склизкие гады с многочисленными щупальцами, что лежат у тебя на тарелке, хуже нежити за спиной. Кабак был двухэтажным, но почти у самой земли просматривалось зарешечённое окно погреба. Я был широк в плечах, коренаст, зато Керил длинный и худой. Решётку мы сняли легко, а с рамой пришлось повозиться. Кабатчик соорудил окно в свои погреба на славу. Копались долго, к тому же то и дело озирались, опасаясь, что хозяин выйдет покурить на крыльцо, с которого как раз прекрасно виден угол здания и окошко, у которого мы склонились.

Провозившись с окошком больше положенного, Керил влез внутрь и, не глядя, принялся подавать мне всё подряд. Решено было, что потом разберёмся, а жратва в любом случае не пропадёт, не успеет. Я уже мысленно облизывался, представляя, как вгрызаюсь в копчёный свиной окорок. Нужно было торопиться, вот-вот придёт подвода, на которую нужно всё погрузить, на руках столько не унесёшь.

— Быстрее, Кер! — шикнул я, просунув голову в окошко. Парень тут же сунул мне под нос ящик, судя по звону — с бутылками.

Я вытянул руки, хватаясь за него, да не рассчитал, стоя на коленях с просунутой в окно головой, принялся крениться внутрь, чуть не провалившись в погреб целиком и не наделав шуму. Но вот удалось выровняться, и я с поразительной лёгкостью поднялся на ноги, словно кто за шкирку дёрнул.

— Знакомые лица! — радостно сказал знакомый голос со странным акцентом. Я в ужасе уставился на Беса и Изгарда, ещё с ними были Дин и Рид. Двое последних оприходовали уже вытащенные нами мешки с едой, а Изгард как раз грыз мой вожделенный свиной окорок, впившись зубами не хуже цепного пса в мосол.

Ящик так и выпал из моих рук, огласив зловещим звоном всё на много вёрст округ.

— Какого лешего вы тут забыли?! — взревел я нечеловеческим голосом. Керил выскочил из окошка и не глядя дал дёру, спасая свою шкуру. Но я даже не заметил его и продолжил орать, вырываясь из рук черноглазого.

— Трыгговы некры! — распалялся я. — Да что б вас всех имрры рруха тыграли[5]!

Некроманты сначала оторопели, а потом расхохотались.

А я взбесился ещё пуще и совсем перешёл на орочий — самый богатый на нецензурщину — язык. Остудил мой пыл арбалетный болт, просвистевший прямо над ухом.

— Трыгг! — заорал я, видимо, стрелявший принял это на свой счёт и пустил ещё один болт. А я почувствовал, как меня снова куда-то засасывает. Знакомые ощущения и подступающая тошнота, и вот я вывалился на мостовую рядом с городскими воротами, ведущими в Ламисту.