Принцесса самозванец и целебная маска

— У нас была договорённость…

— А, так вот оно что! Торговля не ладится, и вы решили свою дочь выгодно выдать?

— Твой сын уже мужчина, он должен принимать решения сам…

— Да, уже три часа как! Да ты в его возрасте от мамы не отходил, ты и до сих пор не женат! — сказал отец и уже собирался выгнать наглеца, но Джомни пришёл в себя от огорчения и сказал:

— Ты сломал мне жизнь! Я сам хотел взять её в жены, я даже подарок приготовил, дом начал строить! Проваливай из нашего дома, иначе я проверю твой череп на ударную вязкость!

— Молчать! Иди в свою комнату! — грозно сказал отец и опешил.

Отец допустил ошибку. ещё вчера такую фразу никто даже не заметил бы, но взрослого сына оскорблять в присутствии посторонних было недопустимо. Этот поступок не позволил бы его сыну оставаться полноценным соплеменником, и уж тем более поставил бы крест на возможности стать вождём. Теперь он даже будку собачью не смог бы доверить своему самому талантливому сыну.

— Разбежался папаша. Вот врежу этому трусу, и пойду куда сам решу.

Отец впервые услышал от своего сына такие слова в свой адрес. Внешне он был разгневан, но в глубине души он был рад, что сын сообразил как действовать и не позволил отобрать у себя право быть полноценным соплеменником. Дать отпор вождю, с одной стороны было недопустимо, но это переводило конфликт из внешней сферы во внутрисемейную. Старый вождь, вполне мог пожертвовать своей репутацией, чтобы не ставить крест на репутации сына, а то и укрепить ее.

Джомни ничего не оставалось, он угрожал. И должен был сдержать слово, иначе от его репутации не осталось бы камня на камне. Он усмехнулся, забавно поболтал руками, глянул на шамана, и нанёс точный неожиданный хлёсткий удар в челюсть Камэ, повалив его на пол. Каме на долго лишился возможности внятно говорить.

— Война так война. — сказал Камэ вставая с пола.

— Не тебе объявлять войну! — крикнул отец — Это вождям решать! И не шаманам!

Джомни вспомнил Хайди.

Ему хотелось бежать за ней со всех ног, может он и не знал где она, но боль в его сердце была такая, будто он самого себя зарезал, несколько раз. Но он не мог. Никакой жест, никакой поступок никакая храбрость ничто не смогло бы вернуть эти проклятые богами пятнадцать злосчастных минут.

— Ты не можешь просто так объявить войну, из-за трусливого сынишки. — сказал отцу шаман.