Жопа мира

- Ну, в вольном переводе это будет звучать примерно как “ваш Господь сосет собачьи хуи”

***

Жопа, изрыгающая богохульства на мертвом языке. Боря истерически смеялся, сидя вечером на толчке, даже игнорируя боль. Вот уж всем обезболивающим обезболивающее. Опиаты рядом не валялись. Это идеальный грайндкор-альбом. Жопа славит сотону! Все говно и ты говно!

Боря не пил уже много лет - после развода, после того, как суд запретил ему видеться с дочкой, после того, как Михал Иваныч намекнул, что такими темпами он не то что кандидатскую не защитит, вылетит с треском и из института, и из науки вообще.

Но сегодня Боре было плевать, сегодня он надрался и радостно агонизировал на фаянсовом друге, даже с некоторым энтузиазмом замечая кровавые нотки в бурлящем в его организме супе. Боре было настолько плевать, что он размотал провод микрофона, который сохранил больше на память. Микрофон, конечно, не провод. Микрофон, в который он сам орал богохульства в свои двадцать лет, мечтая стать непризнанным чернокнижником андерграунд-сцены. Да не срослось. Ни у кого не срослось. Чернокнижники андерграунд-сцены рождались и умирали сотнями и тысячами, возносились визгами фанаток и тут же тонули под общим безразличием. Фанаткам не был интересен один чернокнижник, им были интересные ежегодные новые чернокнижники. Поняв это, Боря плюнул и на весь этот андерграунд, и на творчество как таковое. Впрочем, на творчество не до конца. Его творчеством стала его кандидатская. И, возможно, станет докторская.

Или голоса из жопы, ехидно подумал он, включая запись. И тут же ломанулся обратно в сортир. В животе бурлил целый вулкан, реальность, серьезно покоцанная алкоголем, колыхалась, как бездонное море. И задница его тоже была бездонной - бездонной и громогласной, смеющийся Левиафан, кровоточащая язва, говноточащий богохульник, сила сотоны, неподвластная всему андерграунду, вместе взятому, гребаный дерьмодемон из кино.

И он, больной, потерянный, отчаявшийся.

Микрофон молча записывал все.

***

- Теперь уж ты надо мной не смейся.

- А? - Степа оторвался от экрана, на котором мерцал скан какого-то древнего документа.

Боря подгадал момент, когда его друг был один. Обеденный перерыв. Большинство сваливало - кто в столовку, кто в КФЦ, открывшийся через дорогу. Но у Степы горело - скоро защита докторской, что-то про пап, антипап, псевдопап - про католическую игру престолов, в которой Боря понимал не больше, чем в сортах апельсинов.