Черный амулет

Далековато, ничего не скажешь, но ведь пусть временное жилье, зато – свое! А Антон, как видно, вовсе и не живет у себя. Вася же должен находиться под постоянным присмотром женщины-психолога, следовательно, надо понимать, у нее дома он и обретается – ест, пьет, уроки делает, ночует. И где ж тогда его папаша по ночам место себе находит? Получается, рядом с сынком? У доброй тети Иры под бочком? Неплохо устроился… Вот откуда, поди, и слухи… Не позавидуешь Александру Борисовичу… И этот Антон – тоже хорош гусь!..

Осуждая Плетнева, Николай в глубине души, конечно, понимал его, хотя бы отчасти.

Потому что не был уверен, что в подобной же ситуации – не дай бог случись она у него – поступил бы иначе…

Антон был, как и положено человеку его «тайной профессии», в длительной командировке, а когда вернулся домой, узнал, что двое отморозков поймали недалеко от дома его жену, увезли ее в лесопосадки, где зверски изнасиловали и убили. Зарезали – там какое-то немыслимое количество ран насчитал судебный медик. А милиция? Объявили, что это убийство – дело рук очередного маньяка, и стали его вычислять.

Долго вычисляли, но что-то у них не сходилось, так и «висело» убийство в ожидании очередной жертвы, после которого они уж точно рассчитывали обнаружить того маньяка. Сын же, Вася, которому тогда исполнилось не то шесть, не то семь лет, был передан в интернат – не оказалось рядом никого из родных!

Плетнев не стал дожидаться торжества Фемиды, он сам обошел всех соседей, всех расспросил и выслушал, а затем – все ж таки крупный специалист по этой части! – нашел обоих ублюдков.

Те не поняли, с кем имеют дело, а когда поняли, было уже поздно, и их искреннее раскаяние в содеянном, их клятвы никогда больше, ни сном ни духом, их мольбы и стоны уже не могли остановить Плетнева, прошедшего суровую школу, которая не под силу иному иностранному наемнику. Оба мерзавца, один за другим, скончались в муках. Антон и не собирался скрывать своей «работы», он же был «профи». Но опомнившаяся милиция, говорят, ужаснулась, и Плетневу определенно грозило пожизненное заключение.

На его счастье, хотя сам Плетнев так не считал, дело попало в руки Турецкого.

Александр Борисович, отлично знал Щербак, никогда не относился к своим делам формально. И уж тем более не принимал во внимание «общественное мнение», на которое ему, как юристу, а главным образом как практику, было в высшей степени наплевать: сегодня оно – одно, а завтра – другое, причем по поводу одного и того же явления.