Чисто астраханское убийство

– Ты считаешь, – помолчав, сменила она тему, – что у Антона все-таки еще что-то может повернуться в лучшую сторону? Помогут ему эти ваши коллеги, или дело безнадежное?

– Послушай, ему же выдвинуто обвинение, в числе прочих, и в убийстве твоего… доктора. Как же ты можешь проявлять столько беспокойства о таком человеке?

– Да не убивал он, Санечка! И соседа своего тоже не убивал! И милиционера! Ну, как ты не хочешь понять?

– Но ведь факты против него? Или я просто ничего не понимаю.

– Конечно, не понимаешь, – убежденно сказала Зина и насупилась.

Турецкий ласково обнял ее плечи. И снова удивился, какой она смотрелась тоненькой и нежной, словно десятиклассница, а ведь ей уже около сорока, ровесница Дусина. Но та казалась крепкой и устойчивой и в жизни, и, вероятно, в любви, а Зина, хоть и была на самом деле тоже сильной и энергичной во всех своих проявлениях, все равно выглядела вчерашней школьницей, юной светловолосой девушкой с золотистыми глазами, красивой статуэткой, – вот ведь как сумела себя сохранить! Для кого, славный ты человечек?.

.

И почему этот Калужкин, о котором еще неделю назад Турецкий и слыхом не слыхивал, ее так волновал? По причине явной несправедливости его судьбы, или она все еще надеялась, что друзья-генералы действительно способны кардинально повернуть ход событий, стоит им только захотеть? А они почему-то не хотели? С земли-то всегда видней, как любят повторять сыщики, но только они со Славкой знали то, что было ей, увы, недоступно, как человеку, не отягощенному профессиональными знаниями.

Да и что бы он ответил, по правде говоря? Что Бог поможет?

Он, в конце концов, так и сказал. Но в глазах ее не прочитал ответной уверенности…

Время для субботнего отъезда выбрали такое, чтоб Турецкий к вечеру мог остановиться в Воронеже – это примерно половина пути, – а с утра без всяких трудностей, по холодку добраться до Москвы.

Доехали с ним до околицы, там вышли из машины, расцеловались, у Зины на глазах стояли слезы, а Дуся и не скрывала своих чувств, всхлипывала прямо совсем по-детски и терла глаза кулачками.

Грязнов все кивал, словно прощался надолго, и бережно прижимал женщину к себе. Никогда еще Александр Борисович не уезжал в таком подавленном настроении и с такими проводами, наполненными искренней горечью расставания. Он чувствовал себя неловко, будто в сапогах ворвался в чужую, размеренную и привычную жизнь, наследил в ней и теперь бежит без оглядки.