Псих поневоле

— Тихо, тихо, успокойся, — максимально миролюбиво произнёс я, зажав ей рот своей рукой. На всякий случая.

Я улыбнулся и попытался успокоить девушку.

— Он жив, просто без сознания.

По ней было видно, что она мне не поверила, но, тем не менее, всё же кивнула и поднялась. Едва я хотел продолжить приятное знакомство, уже, по обоюдному желанию для чего максимально приветливо улыбнулся, как она сорвалась с места, случайно ударив коленом мне в лицо и выскочила за дверь, потоптавшись по Арену, как по коврику.

Он такого хамства тот очнулся и резко сел, потирая горло.

— Что это было?! — глядя на меня он потёр мускулистую шею.

— Возмездие, мля... Вот и я бы хотел узнать, что за цирк с конями, сонными порошками и изнасилованиями вы тут устроили?! — не остался в долгу я и кое-как сел по-турецки, глядя в глаза санитара. На удивление я мог его слышать, но уши болели, а это значит, что я ничего не понимаю в повреждениях организма.

К моему удивлению, он не стушевался, а начал ржать как конь.

— Понятия не имею что такое «цирк», но в остальном ты прав.

Я оказывал ей небольшую, ответную услугу, — он скользнул взглядом по палате, ища орудие своего удушения. — У вас в порядке вещей душить людей трусами?

— А у вас в порядке вещей издеваться над пациентами? — негодовал я. Я, конечно, всё понимаю — классовое неравенство, вседозволенность магов, но должна же быть хоть какая-нибудь логика?

— Если под «пациентами» ты имеешь в виду пустых и расколотых, то да, — он усмехнулся напоследок и тут же как-то резко погрустнел.

— Выбор-то у нас не велик.

— Да вы сумасшедшие все! В чём вообще радость от чужих страданий?! — праведно возмутился я.

— Над людьми нашего мира висит постоянный страх потери разума и мало кто из простого народа доживает до сорока лет. Чужие страдания, как ты говоришь, помогают немного отсрочить собственную смерть. Эта борьба за жизнь продолжается уже две тысячи лет.

Я внимательно посмотрел в его глаза. Ненужное, при обычном разговоре, уточнение «наш мир», напрягало меня сильнее, чем ковыряние в мозгах.

Но, почему бы не воспользоваться шансом, раз уж он меня раскрыл? Что делать с ним потом, подумаю... потом...

— Скажи хоть, для начала, какой сейчас год.

— Двадцать пятое декабря две тысячи двадцать первого. Ты из будущего?! — в глазах Арена вспыхнул не то, что луч надежды, а целая сверхновая.

— Нет, — я покачал головой, припоминая, что на работу я пошёл четырнадцатого декабря, тоже двадцать первого года. — Скорее, из параллельного.