Госпожа Сумасбродка

А материалы — нет, совсем не секретные, они скорее личного характера, вот поэтому он и не хотел бы оставлять их в свое отсутствие на службе.

Какой разговор? Женя взял папку и, открыв дверцу своей «Нивы», кинул ее на сиденье рядом с водительским.

Вадим проследил взглядом за этим жестом — Жене показалось, что он хотел что-то добавить, но промолчал и протянул руку, прощаясь. Он шел к метро, значит, в противоположную сторону. И не попросил товарища подвезти его. Да тут и ходьбы-то минуты три, не больше.

На том и расстались тогда.

Приехав домой, Осетров, не засовывая нос, разумеется, в чужую папку, просто сунул ее в ящик письменного стола, за которым когда-то работал Сергей Сергеевич, а теперь и сам Женя, и забыл о ней. Потому что на следующий день улетал в Сибирь.

И вот вернулся… И новостей — хоть отбавляй! Мало того, что Вадим учинил этакое, так еще и Танькины чары, будь она неладна… Как-то все пошло наперекосяк. И теперь, вспомнив о черной папке, Евгений вдруг подумал, что именно в ней может найтись объяснение и непонятному самоубийству, и необычно вызывающему поведению Татьяны, которая наверняка знает много больше, но предпочитает помалкивать, и, возможно, непонятному интересу Вадима к Алене, проявленному в их последний вечер.

Папка лежала там, куда он ее бросил, — в нижнем ящике письменного стола. Углы ее были перетянуты черными резинками. Неясно, зачем они, если уже и так есть «молния». Черт знает что придумывают.

Невзирая на безмолвные призывы матери, обрадованной появлением сына и уже хлопотавшей на кухне, накрывая обед, Евгений заявил, что ему недосуг, он уедет на час-другой, а вот когда вернется, тут уж наконец и поужинает.

Но мать не отставала со своими заботами, и он сдался — на один лишь бутерброд с колбасой и стакан минералки.

Пока она готовила, он внимательно оглядел папку, потом снял резинки, расстегнул «молнию» и разложил папку, словно книгу. Внутри лежал газетный сверток. Ну как если бы три-четыре общие тетради обернули газетой, не толще.

И тоже перетянут двумя резинками — крест-накрест. И под ними — сложенный белый бумажный листок, скорее всего, записка.

А тут и Галина Ивановна появилась с бутербродом на тарелке и стаканом минеральной воды.

— Ну поел бы как человек! — взмолилась она.

— Потом, ма… — Он засунул бутерброд целиком в рот и отмахнулся обеими руками. — Э-э-ха-ха!

Это он сказал: мне некогда. Мать лишь всплеснула руками и жалостно уставилась на него.