Али баба и тридцать девять плюс один разбойник

Ну, сгорел бы проклятый дом, и шайтан с ним! Али-баба наконец отделался бы от назойливого и докучливого соседства, поселившись где-нибудь на другой окраине города в ветхой, заброшенной лачуге, коих в городе имелось предостаточно благодаря заботе эмира и его приближенных о благе народа. Вот кто тянул Али-бабу за язык!

Впрочем, какой смысл теперь рассуждать о случившемся. Али-баба относился к тем людям, которые, дав обещание, старались исполнить его, и потому не оставалось ничего другого, как пойти в горы, войти пещеру, уповая на деловое отсутствие разбойников, и умолять духа дать еще денег, чтобы отвязаться от нападок Касыма.

Но вот в чем вопрос: оставит ли Касым Али-бабу в покое, после того как тот выполнит свое обещание? Если выполнит, разумеется. Али-баба не без причины подозревал, что одним мешком дело никак не ограничится, хотя, если взять с Касыма расписку…

Но Али-баба был, как вы сами понимаете, еще тот юрист, и о составлении расписок и прочих крючкотворствах имел самое приблизительное понятие. Он даже дарственную на дом с Касыма не смог вытребовать, когда тот сам – никто его за язык не тянул – пообещал.

Так что надуть простоватого парня мог кто угодно, не говоря уж о поднаторевшем в подобных вопросах Касыме. Значит, Али-бабе оставалось уповать только на благосклонность судьбы, волю случая и собственный неисчерпаемый оптимизм, впрочем, чья неисчерпаемость даже самому Али-бабе уже казалась слишком преувеличенной.

С такими тягостными мыслями, как вы сами понимаете, заснуть было трудно, и Али-баба, в очередной раз повернувшись на другой бок, вдруг осознал, что сон покинул его окончательно.

Али-баба поднялся с лежанки и наскоро собрался, стараясь не разбудить чутко спящую, как и все старики, мать. Затем на цыпочках вышел во двор и, ежась от влажной предрассветной прохлады, направился в стойло.

Осел дрых, стоя у пустой кормушки и низко повесив голову, в надежде, что хозяин утром сменит гнев на милость, и он вновь утолит голод, как и подобает ослу его положения. Однако Али-баба повел себя довольно странно, с точки зрения осла, проснувшегося от тихого шороха у самого его носа.

– И… – начал было осел свою приветственную песнь, как Али-баба бросился к нему и зажал пасть руками.

– Тихо ты, лопоухий, перебудишь всех!

Ослик замер, боясь шевельнуться, а Али-баба долго вслушивался в тишину, потом медленно убрал руки.

– Больше не вздумай крикнуть, а то… – Али-баба снял с гвоздика плетку, которой никогда до того не пользовался, и погрозил ей ослу.