Али баба и тридцать девять плюс один разбойник

– Верблюды?

– Как верблюды?

– Караван? Это же караван! Держи их, хватай!

– Ах вы, гады! Прикинулись шайтанами, пустынными гулями! Хотели нас напугать, да? Всех перережу!

Разбойники, пылая гневом и ненавистью, повыхватили из ножен кривые клинки и медленно пошли на трясущихся от страха людей, в молитвенном жесте протягивающих к разбойникам ладони:

– Не надо! Не губите! Пощадите! Мы не хотели!

– Хватай их, гаси! – выкрикнул Ахмед, первым бросаясь на богато одетого толстяка, вероятно, владельца каравана.

Высоко вскинув саблю, разбойник полоснул ей сверху вниз, но толстяк успел упасть на песок, закрыв голову руками, и лезвие наискось рассекло два мешка, притороченных меж горбов верблюда.

Из мешков на голову караван-баши посыпалось зерно. Тот вздрогнул и затих, прикинувшись мертвым.

– Я здесь, Ахмед! – Из темноты выскочил Саид. За ним ринулся табун, сметая все на своем пути.

– Дурак, кто тебя звал! – в бессильной ярости замахал на него саблей Ахмед. – Куда? Да держи же коней!

– Но мне показалось, ты крикнул «Саид», – похлопал глазами Стальной Коготь.

– Я крикнул «гаси», глухая ты обезьяна! Уй-юй!

Ахмед едва успел отскочить в сторону, когда на него, хрипя от возбуждения, налетел первый из коней. Разбойники шарахнулись в стороны, чтобы не быть затоптанными собственными же конями. Началась настоящая свалка. Кони метались, ржали, спотыкались о падающих им под ноги людей. Разбойники носились, впустую размахивая саблями. Кто-то из них случайно полоснул по веревке, удерживающей сбившихся в кучку рабов, и те решили, что самое время делать ноги.

Один из рабов умудрился незаметно выхватить кинжал из ножен пробегавшего мимо вопящего разбойника, за которым гнался разъяренный верблюд, и быстро разрезал оставшиеся веревки. Пленники прыснули в стороны, стараясь отбежать как можно дальше от каравана и затаиться в ночи.

Паника в караване усилилась. Никто не мог понять, что происходит. Разбойники не нападали, но и не уходили – это было странно, сильно настораживало и попахивало особо изощренным садизмом, когда жертву сначала запугают до полусмерти, а лишь потом лишат жизни, избавив от мук.

Кто-то заметил, что рабы бежали, но сейчас было не до них. Ревели верблюды, ржали кони, почувствовав запах корма. Некормленые целый день, они набрасывались на разорванные мешки, вбирая мягкими губами ячмень и пшеницу вперемежку. Толстяк-караванщик вопил об убытках, колотя себя кулаками по лысой голове, и умолял разбойников прикончить его, но тем было не до того.