Рекламщик в ссылке для нечисти

Венков наплести можно, людям дарить, по воде пускать. Коров на дальний луг отженём, а тут костры разведём. Ежели кладовика упросим, огни на поле зажжёт...

— О, а клады-то искать все сбегутся! — просиял Тихомир. — Дело сказываешь!

Они ещё немного обсудили детали, и Молчан спрыгнул на пол, притворно хмурый, но по взгляду было видно, что гордится работой и жаждет поделиться. Ему дали слово.

— Купи медовухи жбан да напейся пьян, — продекламировал он, выпятив грудь. — В канаву свались на дороге, сломавши ноги!

— Да ёлки, — вырвалось у Василия, но он тут же исправился: — Ёлки, может, посадить вдоль забора? Повеселее станет.

Все посмотрели на него с подозрением, особенно Молчан.

— Ладно, — сменил тему Василий. — Ты, может, и про калачи написал?

Домовой написал. Калачи медовые, сказал он, пища нездоровая. Дабы шерсть росла в ушах, съешь амбарного мыша.

Все посмотрели уже на Молчана.

— Ить чё получается? — рассердился он. — В моём же дому надо мной насмехаются? Сами молили-вымаливали, я ить сочинил, как было велено, а вы вот так-то?

И погнал их восвояси.

На улице было серо, сыро и холодно, но дождь утих. Может, ненадолго, так что задерживаться никто не стал, все разошлись по домам. Тихомир увёл Марьяшу, сказал, мол, дела ждут, развлеклась и довольно, и она посмотрела напоследок, как будто о чём-то хотела спросить. Наверное, о том, скоро ли Василий поговорит с её отцом.

Василий не знал, куда деваться.

Он проводил её взглядом и заметил Хохлика. Тот, изгнанный тоже, зло топал копытцами по луже.

— Ладно, со мной пойдёшь? — предложил Василий.

— Да-а, — заскулил Хохлик, — дурным обзываешь, и палец я о ларь занозил, и дядька из дома погнал! Бедный я, бедный!

— Да идём уже! Идём, вытащим твою занозу.

Хохлик ещё помялся из вредности, поканючил, но пошёл.

Заноза сидела вроде и неглубоко, но так неудобно, что не поддеть. Хохлик примостился на завалинке, на подсыревшем бревне, которое Василий притащил с площади. Там всё равно собирались ставить лавки.

В дом Хохлик войти не смог, потому что в косяки были воткнуты лезвия. Василий забыл, когда приглашал, и Хохлик теперь ныл ещё и об этом — мол, вот оно, гостеприимство, всяк над бедным изгаляется. И палец болит, дёргает...

— Ладно, — сказал наконец Василий. — Ножом поддену. Я осторожно, самым кончиком.

Хохлик разверещался, вымотал все нервы и неожиданно согласился, когда Василий уже махнул рукой.

— А чё за нож? — с тревогой прошептал он потом.