Из Товарда в Ленциг

А гном тот был непростой, а…

– Золотой? — ляпнул Лодук, и по рядам слушателей загуляли смешки.

– Нет, рыжебородый друг ворчуна, – не стушевался старец, — тот гном был великим воином и преданным другом. А дружил он, как бы удивительно и неправдоподобно это не звучало, с тем, кого вон те красивые Дети Леса, называют mesaan. С человеком. 

          Все с интересом взглянули на молчаливых альхэ и снова повернулись к старику. 

– Случилось это давным-давно, в те времена, когда ещё Север не охватила череда страшных, но Великих Войн, а здесь, на Юге, о чуме-поруке никто даже слухом не слыхивал.

Звали тех двоих, о ком пойдёт речь, Гэрри и Маггот. Как вы уже догадались, Гэрри, также известный, как Трутень, был человеком, а Маггот — гномом. Но откликался этот необычный гном на столь же необычное прозвище — в своём окружении его нарекли Хмельком, потому что больше всего на свете тот гном любил выпить эля. Или чего покрепче…

– Это-то да, это мы могём, — расхохотался Газгу и хлопнул сидящего рядом Лодука по плечу, да так, что тот чуть не свалился с бревна.

– А произошла та история, — продолжил своим глубоким, чуть с хрипотцой, но всё же приятным голосом старик, — на далёкой и ныне заброшенной, забытой всеми народами и богами, земле, на острове под названием Гортуна…

[1] Фурлонг – единица измерения расстояния, равная примерно 200 м. 

[2] Кабутвурд (Kaboutwourde’s) – самый распространённый среди народов, входящих в группу низкоросликов, язык.

 

[3] Лютеция – небольшое королевство на юге Лесконии. 

[4] Раубриттер – рыцарь-разбойник. 

Гортуна

Под землёй всегда сыро. Темно и мерзко. Одиноко. Когда тебя от поверхности отделяют тонны грязи, камней и грунта, сразу же осознаёшь всю прелесть жизни под солнцем. Там, внизу, солнца нет. Да и жизни тоже нет. Зато кротолюды не жалуются, и другие подземные твари, что пострашнее. Но Гэрри Тод, по кличке Трутень, хоть и понимал всё это, старался не отчаиваться.

Оно ведь так и задумано, чтобы нам плохо было. Иначе, что это была бы за тюрьма? — думал Гэрри. Да и срок не пожизненный всё-таки. Потерпеть осталось всего-то — пятнадцать лет! Или шестнадцать? Тут уже не важно, годом больше, годом меньше. Зато на свободу, как говорится, с чистой совестью. Хоть тогда ему уже и будет сорок пять.