Одним глазком

— Может, рассказать Василисе?

— Можно, — пропищала Гоня, как-то с печи на стол переползшая.

— Помолчи, мелюзга, — махнула не нее рукой баба Яга. – Не справится она с Мораной, раз уж та, разобиженная, и правда Кащея сжить со свету решила. Говори мне всю правду, как на духу! – прикрикнула она.

— Не верю я ей, не вернется мой брат. А открыть двери Нави – это же смерть всему миру. Теперь я это ясно понимаю. Не знаю, кто, кроме Кащея, все это удержать сможет.

Твердо решила я Кащея не убивать, когда бабе Яге во всем призналась.

И на душе спокойнее стало, словно все мысли и чувства наконец пришли в равновесие. Хотя впереди была только тьма непроглядная.

— Смородина! – открыв окошко, позвала баба Яга. – Поди сюды, разговор есть.

— Если опять про засолку, то я лучше тут, у речки поброжу, — донесся издалека чей-то голос.

— Тут Кащея извести хотят! – доложила Гоня.

Только холодом подуло, как напротив меня очутилась дева красоты неписанной. Гармония царила во всех ее чертах, глаза мои смотрели, а душа радовалась.

Даже то, что ее рука сжимала мое горло, почему-то не огорчало.

Гоня подскочила на плечо деве, зашептала что-то, и та разжала руку.

— Да, не эта, так другая. А эта, кажется… — дева-Смородина немного повернула голову к левому плечу. – И как Кащей просмотрел?

— Что, что я не мальчик?

— Просмотрел, что полюбил снова. То-то все в Нави лучше стало. Знаешь, Василиса, он мог сделать Навь любой, и она действительно жуткая для тех, кто эту жуть заслужил. А сейчас там стало совсем хорошо, как у него на душе.

Только печально да. Нет, нельзя тебя убивать. И его убивать нельзя.

— Ты внимательнее к ней присмотрись, — буркает баба Яга.

— Да я уже все увидела, — тихо отвечает дева-Смородина. – тут и не захочешь, а влюбишься.

Что-то они знают, определенно знают, а сказать не хотят!

— Морана знает, где смерть Кащея лежит, — говорю я.

— Перепрятать надо, надо перепрятать! – бормочет Гоня.

— Иди-ка ты и, правда, вытащи смерть Кащееву. Давно она на одном месте лежит, — произносит дева-Смородина и гладит меня по щеке.

– Жаль, поговорить с ним не смогу, слушать не станет.

— А кого станет слушать?

— И уж точно не меня и не тебя. Может, себя, может, сердце ему подскажет. А может, убьет он тебя. Ты готова умереть за него?

— Да, готова, — вырвалось у меня.

— Гоню ей отдай, — вымолвила дева и пропала.

— Эх, даже чаю не попила, — пригорюнилась баба Яга. – А ты пей, Василиса. Жаль мне с Гоней прощаться…

— Я верну, — кладу я игрушку тряпичную в походную суму.