Неправильный рыцарь

Девушка выпрямилась во весь свой крошечный рост и гордо выпятила острый подбородок. Щеки ее пылали, а голубые глаза метали искры, как у разъяренной кошки.

— Как вам не стыдно?! — выпалила Люсинда. — Он же гость. Еще чуть-чуть — и вы бы его убили!

— Подумаешь! Невелика потеря! — огрызнулась ее сестра. — Под ногами так и путается. Надоел!

— Да никто его и пальцем бы не тронул! Чего ты взбеленилась? — пожал могучими плечами монах. — Уж и пошутить-то нельзя.

— Один медведь тоже пошутил, да мужика прихлопнул. Оказалось — до смерти, — съязвила Люсинда и укоризненно покачала головой, переводя взгляд с угрюмо насупившейся сестры на деда, недовольно ворчащего себе под нос.

— Эх, вы-и! Совсем одичали.

Поняв, что легко отделался, и вакантное местечко в раю только что занял кто-то другой, Эгберт вдруг почувствовал слабость в ногах. Они будто утратили и кости, и мясо, и тугие мышцы вместе с сухожилиями, превратясь в два куска дрожащего, трясущегося желе. И держать хозяина отказывались категорически. Ка-те-го-ри-чески! Рыцарь кое-как доковылял до ближайшего бревна и, под жалостливым взглядом Люсинды, медленно опустился на него.

Златовласка смерила его уничтожающим взглядом, издала громкий звук: не то вздох, не то фырканье, как возносящийся из морских глубин гигантский левиафан и, развернувшись, скрылась в лесной чаще. Ее сестра легкой тенью скользнула вслед.

Эгберт проводил девушек долгим затуманенным взглядом.

Старик смущенно прокашлялся.

— Не обижайся на нас, — уже миролюбиво пробасил он.— Ну, попугали тебя.

Так что же в том странного, сын мой? Неизвестно кто является неизвестно откуда, да еще и неизвестно зачем. Машет мечом, орет нечто невразумительное, сует нос, куда не след, высказывает наизавиральнейшие идеи. У тебя же в голове — прости меня, Господи! — сплошная бредятина! Да и хорош ли ты, плох ли — на лбу у тебя не написано.

— Благородный рыцарь не может быть плох! — горячо возразил Эгберт.

Но тут он вспомнил свою первую встречу и рыцаря, отнюдь не страдавшего ни добротой, ни хорошими манерами и ни на грамм не отягощенного совестью (если, конечно, эту субстанцию — загадочную, невидимую, но порой весьма (о, ве-есьма!) ощутимую и причиняющую столько неудобств, можно измерить на вес).

Вспомнил — и вовремя прикусил язык. Старый монах внимательно посмотрел на Эгберта и, словно прочел его мысли.

— Да, сын мой, да. Ты все верно понял. Теперь, посуди сам, нам-то каково? А-а? Мы важным делом заняты, а тут, что ни день, то новое «явление».