Неправильный рыцарь

— Я хочу знать лишь одно: почему? ПОЧ-ЧЕМУ-У?! — взревел старик. Глаза его полыхнули огнем, черты заострились еще больше, а длинные серебристые волосы поднялись над головой и тут же опали. — Поч-чему-у? — прежним тихим голосом, похожим на стон раненого — и раненого смертельно — повторил он.

— Она оказалась легкой добычей, — с презрением выплюнул благородный рыцарь. — Слишком уж легкой!

— Она любила тебя, она верила тебе, — вздохнул старик.

— О да! — засмеялся Эрлих. — Это было неплохое развлеченьице — между двумя кружками монастырского.

И знаешь что, старик?

Пронзительныечерные глаза, полные влагой страдания, глянули на него.

Где-то вдалеке тоненько запела птица. И пела она, будто плакала. Тю-тю-тю-тю-тю-ттиуинь! Тю-тю-тю-тю-ттиуинь! Ттиуинь, ттиунь, ттиунь...тти-иу-уинь... иннь-иннь-инь!

— Вино-то, вино оказалось получше. Оно доставило мне, благородному, большее удовольствие, чем твоя чересчур сговорчивая, сентиментальная, чересчур слезливая неумеха. Гор-раздо больше! — подмигнул рыцарь и, не получив ответа, продолжал разглагольствовать: — Зря обижаешься, старик.

Ей-богу, зря! Ты ж неглуп и понимаешь, что благородство спешит к благородству, а честьк чести. Ни один из нашего рода, славного рода фон Труайльд, коему пять веков и ни годом меньше! — никогда не роднился с ничтожными. Никто и никогда, слышишь, ты?! Это в высшей степени оскорбительно для всех нас, оскорбительно для Истинного Рыцаря — и как раз этого не понимала твоя дочь. Дур-реха!

— Ты клялся ей, ты — обещал, — угрюмо повторил старик.

— Ну, конечно же, конечно! А как иначе я мог ее соблазнить? — расхохотался Эрлих. — Когда хочется — все средства хороши! А коль девица не прочь — отчего ж не поразвлечься?

— Что ж, развлечемся и мы, — с тяжелым вздохом произнес старик, забормотал что-то себе под нос, и перед изумленным рыцарем появилась...его несравненная Имбергильда.

Одетая в легкое ночное платье, девушка зевала, ежилась и то и дело передергивала плечами от холода.

Наконец, она увидала своего Рыцаря.

— Эрлих! — спросонья забыв о куртуазности, этикете и прочих условностях, закричала она. — Милый, дорогой Эрлих!

Лицо старика исказила судорога боли.

— ОНА тоже называла тебя так, — произнес он. Видно было, что слова даются ему с трудом. — Стой, где стоишь! — прикрикнул он на девушку, сделавшую было шаг по направлению к рыцарю. — Стой — или я обращу тебя в жабу!

— Ты не посмеешь! — зарычал Эрлих.