Всё становится на места

— Потрясающе вкусные пирожки, — говорю я. — Ещё раз спасибо и извините, я не всегда выгляжу как голодная птица. Мне надо бы вернуться на корабль и достать оттуда своего друга.

— Разумеется, — соглашается Леон и переключает внимание на свою удочку. Сквозь прозрачную воду я вижу, что к крючку привязан пышный розовый бант.

— А почему розовый бант? — интересуюсь я.

— Потому что пирожки с малиной, — уверенно отвечает Леон.

Дальше расспрашивать как-то неудобно, я отхожу от берега, а когда вода достигает моей груди, плыву к кораблю.

Первым делом я обшариваю нижние палубы в поисках одежды, но похоже, матросы ничего не оставили. К тому же я не нашёл, чем разжечь фонарь, и действую в темноте. В конце концов я сооружаю одеяние из простыни. Приходит мысль, что это неподходящий наряд для осени, но тут же я вспоминаю, что на берегу было тепло, трава зеленела, и даже вода казалась подогретой. А значит, можно походить и так. Что ж, остаётся только найти одного дурака.

— Гилберт! — зову я.

Тишина.

— Гилберт, ты меня слышишь?

Ни звука.

— Да чтоб тебя! Гилберт! — в ярости кричу я.

Здесь слишком темно, и я, конечно, могу обшаривать палубы и трюм руками, но времени уйдёт немало.Откуда-то раздаётся слабый стон. Медленно и осторожно я иду на звук и понимаю, что он доносится из камбуза, а дверь — неожиданно — заперта.Я толкаю её сильнее, но не поддаётся.

— Отойди от двери! — кричу я Гилберту. — Я попробую её выбить!

Отхожу на шаг, бью дверь плечом и чувствую, что заработал здоровенный синяк.Отхожу ещё раз (у меня осталось второе плечо), но слышу мычание за дверью.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ы-ы-фиф-фа, — отвечает мне Гилберт.

— У тебя проблемы с речью, — сообщаю ему я. — Не волнуйся, сейчас я тебя вытащу.

— Ы-ы-твифка, — не унимается Гилберт.

— Завивка? — предполагаю я. — Развилка? Открытка?

Из-за двери доносится рычание, затем звуки плевков.

— Задвижка, осёл! — поясняет мой друг уже более внятно.

И вправду, я нащупываю задвижку и в два счёта открываю дверь.Гилберт тут же падает на меня.

Ему как-то удалось встать, и от повязки, пропущенной через зубы, кажется, он избавился, но руки его всё так же связаны, и он очень слаб. Я кое-как удерживаю его, пытаясь распутать узел, но в темноте совсем не понимаю, с чего начинать.

— Пойдём-ка наверх, — говорю я ему.

С большим трудом мы поднимаемся. Несколько раз Гилберт оступается на лестнице, а один раз мы даже скатываемся вниз (хорошо, что невысоко). Когда мы добираемся до выхода на верхнюю палубу, я счастлив.