Месть в конверте

Сдал он их, надо сказать, без особого напряжения, а что касается пединститута, так уже с момента подачи документов он почувствовал ситуацию «наибольшего благоприятствования». Еще бы! Филфак – сугубо женская обитель, и каждого абитуриента в штанах готовы были пестовать, лелеять и чуть ли не на руках носить.

Оленька в середине июля укатила в Москву. Расстались они необыкновенно трогательно и любовно. Ну не то чтобы строились какие-то совместные будущие планы – до это дело еще не доходило, – но само собой подразумевалось, что к сентябрю Оленька вернется, они вновь встретятся, а там… Видно будет.

После зачисления в институт три-четыре недели необходимо было отрабатывать неизбежную сельскохозяйственную повинность, причем для «салажат» была выбрана самая поганая форма: их не отправили куда-то в колхоз с постоянным проживанием, а дергали каждый день из дома на различные овощные базы. Местные работяги откровенно сачковали и развлекались, беспрерывно киряя и подначивая: «Ну давай-давай, интеллигэнция!»

Потихоньку начали съезжаться, чтобы буквально через несколько дней укатить обратно – сельхозобязанность существовала везде, – друзья-музыканты.

Практически всем удалось поступить в различные консерватории страны. Георгий, конечно, был очень рад за приятелей, но где-то немножечко и «заело». Поступить в консерваторию – любую, не говоря уже о московской или ленинградской, считалось очень трудным и престижным.

Выходит, его друзья умели не только расписывать «пулю» и по-гусарски глушить «Розовое крепкое», но были и неплохими специалистами в своих профессиях.

На их фоне поступление Георгия в местный педвуз было чем-то достаточно бледным и ординарным, а возможно, даже и явным проявлением собственной недостаточной состоятельности.

Об Оленьке ничего не было слышно. В середине сентября Георгий решился набрать столь знакомый и любимый номер.

– Георгий? Очень хорошо вас помню. Чрезвычайно рад вас слышать. – Иосиф Казимирович, как всегда, был изысканно вежлив и доброжелателен.

 – Оленька? Нет. Она вообще больше не приедет. Она разве вам ничего не говорила? Странно. Она, знаете ли, вообще скоро выходит замуж… Вы запишите ее московский телефон. Будете в столице – позвоните. Она будет рада.

Нет, у Георгия не потемнело в глазах, он не начал заламывать руки и помышлять о самоубийстве. Но какое-то гадливенькое ощущение, что об него вытерли ноги, переступили и пошли дальше, возникло. Возникло! И с этим ничего нельзя было поделать.