Милый мой Игнатиус

Осмелел. Ну да Василиса один бес узнает, что ты со мной сделал... Берегись тогда.

— Что мне твоя Василиса, если мне господином сам Баюн! Защитит он меня.

— Ой ли? Как бы господину твоему тоже не прилетело...

По этому разговору я догадался, что жабоид и некий Вакула не очень хорошо друг к другу относятся. Получалось, в прошлом у них были тёрки, кикимору, верно, не поделили, а нынче встретились на тёмной дорожке и давай угрозами сыпать. Только я-то здесь при каких делах? Ко мне кикиморы по ночам во снах не являются.

— Слышь, мужики, — прохрипел я, — вы базлать заканчивайте. Мне дышать уже нечем.

Тот, который Вакула, скрипнул:

— Осип, полегче. Придушишь этого новика ненароком, самим перед Баюном отвечать придётся.

Хватка ослабла, значит, нужны мы, значит, шкуру живьём с нас сдирать не будут. Пока не будут. Ну хоть это радует.

— Ладно, поговорили, — сказал Вакула. — В наручники обоих.

Один фонарь вдруг погас, я практически полностью оказался в темноте.

— Эй, без шуток! Включи фонарь.

Я почувствовал, что меня никто не держит; когти, только что сжимавшие горло, разжались, и снова плеснулась вода, только на этот раз громче, как будто что-то тяжёлое бросили в ручей. Рядом грохнул выстрел и пошёл гулять по пещере многократным эхом. Грохнул второй выстрел, третий. С ума они посходили? От разгулявшегося грома уши мои лопнули, а в голове взорвалось назидание: Ручей твой путь, ручей твой путь.

— Азбит! — возопили рядом.

Справа мелькнула бурая тень, и очередной законник, взмахнув руками как птица, улетел в воду. Я перекатился через плечо, подбирая на ходу очки, схватил жабоида за локоть и поволок за собой.

За нашими спинами по-прежнему раздавались выстрелы, и эхо — это протяжное, сумасшедшее бедствие — билось о стены и коробило уши. Несколько раз шум выстрелов перекрывали крики, очень неприятные по своему звучанию. Люди так без повода кричать не станут, да и вообще никто не станет, даже мой новый друг, в прошлом Миша Свиньин, а ныне.

И вдруг всё стихло. Не выстрелов, не криков. Тишина. Как будто радио выключили. И стало неуютно.

Мы остановились. Жабоид дышал тяжело, с присвистом, а я как будто не устал. Нет, устал, конечно, но не так, как в последнем забеге с гномами.

Дмитрий Анатольевич склонился к ручью, зачерпнул пригоршню воды. Несколько капель упало на камни — и это был единственный звук на все коридоры.