Милый мой Игнатиус

Как же хорошо просто лежать, просто дышать, просто не бегать…

— Лучше бы Горбунка искали.

— А это по-твоему кто? — он погладил болонку.

— Собака?

— А ты думал, он тебе в натуральном обличье явится? Кукиш! Перед кем он настоящим встанет, тому и служить будет, и пока он в себя настоящего не обратился, Никодим Аристархович нас в покое не оставит. Поэтому времени у нас мало. Вставай. Если успеем дойти до посёлка, будем считать, повезло. Там он нас не тронет.

— Уверен? Или как с гномами?

— Уверен.

Он из леса выйти не может. Оковы на нём…

Позади затрещали сучья, послышался скрежет. Кто-то большой и тяжёлый рвался напрямую по лесу.

— Жабоид! — послышался жуткий рык.

Похоже, времени у нас оставалось ещё меньше. Между деревьями мелькнула громадная рыжая тень, затрепыхались от страха еловые стволы. Мгновенье — тень выскочила на дорогу и обрела очертанья. Я содрогнулся. Нет, это не могло быть Никодимом Аристарховичем. Никодим Аристархович добрый, приветливый мужчина и по-своему красивый, а это был ужас, нечто среднее между медведем и человеком.

Он поднялся на задние лапы и взревел:

— Аррр-ды-ааа-й!

И эхо разлетелось по лесной крепи:

— Отдай!

— Обрез! Обрез доставай! — возопил Дмитрий Анатольевич.

Он попятился, болонка заплакала, под её плач Верлиока заревел ещё яростнее, и скакнул к нам, как заправская лошадь. Я понял — это… Всё! Господи, лучше бы полицейские арестовали меня за ношение огнестрельного оружия, и сидел бы я сейчас в кутузке, хлебал баланду, грустный и здоровый.

Я выхватил обрез, внутренне понимая, что дробь лишь раззадорит оборотня. Не надо быть охотником, чтобы понимать, что такую шкуру прошибёт разве что бронебойная пуля. Да и то вряд ли…

— Игнаша, стреля-я-я-яй! — завизжал жабоид.

Я выстрелил дуплетом. Верлиока споткнулся, упал, проехал мордой по снегу. Я преломил стволы, вставил новые патроны. Верлиока поднялся, растопырил лапы. Жабоид прижал Горбунка к груди и замотал головой:

— Не надо… не надо… не надо…

Я снова выстрелил.

Картечь выбила кровь из медвежьей грудины. Я увидел, как дробины входят в плоть, как рвут её и разлетаются по сторонам алыми брызгами. Верлиока замер. Он больше не шёл. Он опустился на зад, удивлённый и уже совсем не злой. И для него, и для меня стало потрясением, что мелкие свинцовые шарики встали между нами неодолимой преградой, словно это и в самом деле бронебойные пули.