Милый мой Игнатиус

А ну признавайтесь в злодействах, покуда не осерчал я!

Последнюю фразу он сопроводил потрясанием кулаков, и жабоид втянул голову в плечи. Испугался. Или сделал вид, что испугался.

— Что вы, уважаемый старейшина, не стоит так волноваться. Мы деда Лаюна гости. Внуки мы его.

— Внуки? Один новик, другой леший... Ты кому узоры плетёшь, внук недоделанный? Рожа у тебя такая же ехидная, как у Мотьки Жабиной из Бабьей лужи. Ты, случаем, не ейный сынок будешь?

Жабоид вздохнул.

— Ничего-то от вас не скроешь.

— И правильно, не скрывай.

А не то я мамке твой скажу, яко ты со старейшиной разговариваешь. То-то она тебе всыплет. Лжец. У Лаюна внуков отродясь не бывало, — и заиграл желваками. — Поди, выпытать у него чего хотите? Так? О кладе каком?

Мы молчали.

— Ладно, — старейшина сменил гнев на милость, — ступайте за мной.

Он развернулся и покатил на своих лыжах в сторону деревеньки.

— Что за мужик? — полушёпотом спросил я.

— Водянкин.

— Кто?

— Водяной. Главный над всеми водяными. Глава рода.

Старейшина. Как тебе ещё объяснить?

— Теперь понятно.

Вслед за Водянкиным мы пришли к крайней избушечке. Избушка как избушка, ничего хорошего: приземистая, покосившаяся, убогая — день, благо, только начинался, и мы разглядели её вплоть до самой тоненькой трещинки на крылечке. Заходить в такое строение, признаться, страшновато. Возникало ощущение, что это квартира Толика 3.0. Под номером два, если кто запамятовал, был строительный вагончик Верлиоки.

Стряхивая на крыльце снег с ботинок, я подёргал за балясину, постучал кулаком по перильцам, проверяя на всякий случай, крепко ли избушка держится, а то вдруг рассыплется, когда мы в сени войдём.

Внутри, как ни странно, всё оказалось намного лучше: широкая горница с лавками вдоль стен, крытый скатертью стол, печь, полати, половички на полу. Тепло, чисто, уютно, запах грибной похлёбки. Я сглотнул. Пусть мы и подкрепились бутербродами перед посадкой, но времени прошло достаточно, да и с мороза всегда кушать хочется.

Водянкин проследил мою реакцию, усмехнулся и кивнул на лавку.

— Садитесь, гости дорогие, — а сам взял ухват, вынул из печи чугунок и поставил на стол.

В чугунке и в самом деле оказалась грибная похлёбка. Ох, к ней бы майонезу и хлеба ржаного. И сала. И холодца можно. И молока свежего коровьего, и сыру, и сметаны. А на десерт свиной эскалоп с острым соусом, укропом и хреном!

Но довольствоваться разносолами Боян нам не сподобил, и пришлось обходиться тем, что было.