Сказ про Бестолковую Таньку

- Где у вас тут штаб что ли? Где сволочей лечат? – не церемонясь, продолжала Танька.

Мужики указали на один единственный уцелевший дом. Туда Татьяна и направилась. Пока шла, удивлялась дикостям войны. Странным ей все это показалось: поля опустошенные, скот мертвый повсюду, даже у берез ветки отрублены. И сволочи вокруг… Что за война? За что дерутся? Какой куш хотят словить? И решила она остаться повоевать, поглядеть, что да как тут делается. Вдруг здесь ей славу найти удастся, среди сволочей-то бестолковая не так в глаза бросается…

 

***

 

На следующий день большая битва была, ибо не сразу, но понемногу собрался народ со всех весей и объединился против сволочей биться.

Поэтому дальше, чем это селение, что в березовых рощах когда-то самым красивым считалось, сволочи не продвинулись. 

А на этом наша сказка заканчивается, люди добрые.

 Ибо война – дело кровавое, подлое, и совсем не сказочное. 

Кто жив остался, свое спасение от ее ужасов – волшебством считает.

 

Но вспоминая пережитое - не до сказок становится ни детям, ни взрослым.

КОНЕЦ СКАЗКИ.

 

___________

 

Прошло много времени; утекло оно, как вода сквозь пальцы, не остановишь. Поседел совсем Василий Федорович, осунулась Алевтина Егорьевна, то ли от старости, а то ли от печали за судьбу дочери своей бестолковой, пропавшей без вести на войне. 

Из уважения к ним старались соседи и знакомые лишний раз не напоминать о горе горемычном, помогали кто чем мог.

А к тому моменту, уж не одна Танька на войне пропала. Много народу ушло и не вернулось. И глупых, и умных, и красивых, и богатых с бедными. Так общее горе объединило людей.

 

***

Одним свежим утром, предновогодним, постучался кто-то в двери к старикам. Открыла мать и попятилась в изумлении, руками за горло хватаясь.

На пороге стояла дочь потерянная. Танька Бестолковая. Стояла и светилась лицом лучезарно; и было оно загорелым, повзрослевшим, потертым, но как никогда красивым.

  

Забрызгали слезы с глаз со всех сторон. Налетели родители на дочь беспутную, да все равно любимую единственную, кинулись в объятия ее широкие, за годы пропажи еще шире ставшие.  

Наобнимались вдоволь, наплакались, а потом опустилась на колени Танька, взяла в руки подол матери и заговорила голосом, огрубевшим от криков войны:

- Прости меня, матушка любимая. Во всем права ты была. Хорошего мне, дуре окаянной, желала.