Последнее слово

Что же, в сущности, произошло? Почему она стала видеть перед собой не скорбные глаза супруга – она была уверена, что Николай сейчас постоянно и безутешно скорбит, – а внимательный и словно бы вопросительный взгляд Игоря? И еще мелькала мысль – о чем же это он хочет спросить?

Сам собой возникал самодовольный в своей тональности ответ: «А ты будто сама не знаешь? Ничего не видишь? Не понимаешь? Да брось скрывать очевидное – стоит ему только взглянуть в твои глаза, как у тебя немедленно что-то екает внутри…»

Ответ, сам по себе, был, наверное, честным, но спокойствия в душу не вносил.

Наоборот, она все больше ощущала, словно от движения каких-то посторонних волн, извне, что теперь, что бы ни произошло в дальнейшем, прежней жизни больше никогда не будет. Разве что в виде туманных воспоминаний. И от этого понимания ей становилось уже поистине страшно за себя.

Именно за себя, а не за Николая. С ним, почему-то становилась все более уверенной она, ничего страшного в конечном счете не случится.

А вот с ней? Тут не было абсолютно никакой ясности.

И вот уж это являлось – всей душой чувствовала Катя – чистейшей правдой.

И тогда она снова начинала страдать, принимая эту правду. Мучиться, переживать из-за своей нелепо теперь уже сложившейся жизни, хотя еще месяц-два назад она и не мыслила думать о себе в таком ключе…

Она смотрела на Игоря, сидевшего за обеденным столом на обычном месте ее мужа, в углу, у стены, на кухне, слушала его рассказ о встрече со старым чекистом, который чрезвычайно заинтересовался судьбой подполковника Савина, и фактически не различала слов.

Было уже поздно, шел одиннадцатый час. Кухонный телевизор она выключила, чтобы не мешал разговору, но Игорь, превосходно знавший, с какой системой он имеет дело, попросил включить и, наоборот, сделать звук погромче. И по этой причине он близко наклонялся теперь к Кате и негромко говорил, почти шептал ей в самое ухо, рассказывая о теме разговора и о предложении Шляхова взять даже оплату труда адвоката на свой фонд.

И она слушала, кивая, а сама внимательно наблюдала, как шевелятся губы Игоря, как небрежным, привычным движением он подносит ко рту сигарету, делает долгий вдох, а потом какое-то время, словно размышляя о сказанном, держит дым в себе, выпуская его тонюсенькой струйкой.

Савин никогда не курил, она – тоже, поэтому в доме и была-то всего одна тяжелая хрустальная пепельница, которую доставали, когда приходили гости.