Сибирский спрут

Читал, что они с ним сделали? Хочешь, чтобы и с тобой так же?…

Худяков-отец не договорил, схватился за сердце.

— И что теперь? — повторил сын.

— Подожди, дай подумать.

Худяков бросил в рот горсть таблеток нитроглицерина. Ему в голову пришла одна идея… Если использовать отснятые сыном материалы с кладбища и сделать разоблачительную программу про местный криминалитет? Вот, мол, пока милиция сосет лапу и в ус не дует, а те, кто призваны бороться с оргпреступностью, сажают в каталажку друг друга (накануне Худяков как раз выпустил в эфир программу, посвященную сенсационному аресту руководителя местного РУБОПа), журналист провел собственное расследование и выяснил, кто убил обыкновенного сибирского подростка Костю Коростылева… Да, да, хорошо! Материал нужно подать именно так, в лоб.

«Кому мешал обычный сибирский подросток Костя Коростылев? Куда ведут следы зверского преступления, совершенного близ станции Лесная?»

Журналистский азарт пересилил все разумные доводы.

«Тем более, — убеждал самого себя Худяков, — если дело примет огласку, боевики Расторгуевых не посмеют тронуть Костиных подельников, уж слишком явная связь с предыдущим убийством».

— Ну что, па? — напомнил о своем существовании сын.

— Ах, да… Оставь мне фотографии, негативы тоже оставь. Пойду к Мишину договариваться насчет съемки. Если получится, то завтра репортаж выйдет в эфир.

— А со мной что?

— С тобой? Ну что с тобой сделаешь? Посиди пару дней дома на всякий случай.

— Да я их вообще не знаю, я их только на кладбище первый и последний раз видел.

— Тогда все, свободен.

— Я хочу, чтобы мое имя тоже в титры поставили.

— Так тебе еще и славы захотелось?

Худяков с улыбкой посмотрел на сына.

— Скажи спасибо, что жив остался. Что не до тебя первого эти подонки добрались…

— Но это же мои снимки, — набычился сынулька.

— Ладно, ладно. Если Мишин позволит, поставлю твое имя в титры.

Довольный Худяков-сын последовал совету отца.

Передача вышла в эфир в понедельник вечером, в самое лучшее время.

Экранный образ Худякова-журналиста немного отличался от обыденного, но только в самую лучшую сторону. Экранный Эдуард Худяков смотрел прямо в камеру пристальным взглядом, дергал бровью, сжимал в кулаке авторучку и казался еще принципиальнее, пафоснее и строже, чем в жизни… Женщинам-телезрительницам он очень нравился.