Серая Дружина-1: Сердце Крона

А ты, девушка-которая-обставила-по-тупости-одну-мою-знакомую-блондинку… Если жить надоело, могла б меня попросить, я б тебе уделил чего-нибудь… безболезненного… с большим удовольствием! И сидеть бы над тобой, как сестричке из госпиталя, никому бы не пришлось! И если уж у тебя вода вместо мозгов – а там вода и не очень калорийная – ты хоть предупреди и не проявляй это вот так! Великая русская пловчиха на глубинные дистанции! Ты хоть соображаешь, что чуть не наделала? Чем рискнула – соображаешь?! Ты…

− Веслав, − негромко, но сильно заговорил Йехар, вот редкость – назвал темного по имени.

– Я отчасти понимаю, что с тобой творится… Но еще два слова – и Глэрион покинет ножны, и мы проверим, что быстрее: твое мастерство или мое.

Алхимик молча испепелил взглядом сперва его, потом меня. Повернулся и зашагал прочь. Рука Йехара медленно разжалась на рукояти меча: он не шутил насчет поединка.

А я скорее удивилась, чем обиделась.

− Ничего, Оля, − сказал потом странник просто.

– Хотя это удивительно для алхимика – но ничего… Все эти четыре дня он от тебя не отходил. И волновался больше нас всех: я думаю, он просто лучше нас знал, чем это может кончиться. И теперь, конечно, не выдержал, ну, прибавь к этому то, что он…

− Темный, − сказала я и потрясенно перевела взгляд на Йехара: − А с чего бы это он такой добрый? Вроде как нет у него причин… ну, только…

Догадываешься, почему в Дружинах процветают товарищество и взаимопомощь, несмотря на стороны и цвета?  

В груди опять пополз холодок.

А ведь прав был Веслав. Действительно, дура. Третий закон…

− Да, − угрюмо сказал Йехар. На меня он теперь не смотрел. – Не о тебе. О себе беспокоился. О том, что не сможет вернуться.

И говорить ему после этого сразу расхотелось, и как-то сразу ему вспомнилась тысяча неотложных дел, вроде охоты, и только когда он уже уходил – я догадалась у него спросить:

− Я ее все-таки вытащила?

И по глазам увидела, что все-таки – да.

Остальные, кроме Веслава, тоже полагали, что мой поступок заслуживает восхищения. Особенно Эдмус. Виола отгоняла его, как могла, но он взлетал, дурачился и вопил, что, если ему не позволят выразить свое почтение «великой летунье», − он будет выражать его во весь голос с неба. Пришлось пережить и это.

− Какое это было зрелище! – закатывался шут через пару часов, когда я уже могла вынести его болтовню.