Тень Сохатого

Мы же не педики. Так, поставим пару печатей на батоны, и все. Не помрешь.

Валек понадежнее перехватил конец ремня, угрожающе тряхнул здоровенной медной пряжкой и нетерпеливо приказал:

– Давай уже, дух, не тяни. Снимай трусы. Перед смертью все равно не надышишься.

На этот раз Алик повернулся к Рябому грудью, расправил плечи и тихо, но угрюмо произнес, глядя деду прямо в глаза:

– Не буду.

Рябой, выступивший вперед, криво ухмыльнулся и прищурил водянистые глаза.

– Че ты сказал? – прошепелявил он.

– Я сказал – не буду, – повторил Алик Рябому.

Рябой удивленно выпятил нижнюю губу и кинул дедам через плечо:

– Видали, пацаны, как молодой борзеет. – Затем сказал, понизив голос и обращаясь уже к Алику: – Ну все, дух, молись. Пи…ц тебе пришел.

Рябой угрожающе набычился и двинулся к Алику. Но тут из группы новобранцев выступил Генрих. Он встал между Аликом и Рябым. От неожиданности Рябой остановился.

– А ты чего? – спросил он.

– Ничего, – ответил Генрих. – Тронешь его, получишь по зубам.

Алик положил Генриху руку на плечо и осторожно, но настойчиво отстранил его.

– Я сам разберусь, Геня, – спокойно сказал он. – И не такую шваль дома гасил. Так чего ты там, прыщавый, гнал?

– Это ты меня прыщавым обозвал? – с мягкой, коварной улыбкой осведомился Рябой.

Алик кивнул:

– Тебя, Прыщавый.

Рябой продолжал улыбаться, но его обезображенное язвами лицо налилось кровью и покраснело. Он покосился на дедов и тихо процедил сквозь зубы:

– Белобрысого не трогать.

Он – мой.

В это время Валек, стоявший за спиной у Рябого, незаметно намотал конец ремня на кулак и медленно двинулся в обход Алика и Генриха. Остальные деды также рассредоточились, окружая бунтовщиков плотным кольцом.

3. Схватка

И тут Алик вновь почувствовал дикий, животный страх. Он видел, что все деды сжимают в руках солдатские ремни, и знал по рассказам отслуживших друзей, каково это – получить медной пряжкой в висок или в лицо.

Физическая боль ужасала Алика Риневича.

У него был низкий болевой порог, он готов был упасть в обморок от простой зубной боли. Но Алик никогда и никому не признавался в этом, чтобы не испортить себе реноме в глазах друзей и приятелей, среди которых он считался отчаянным хулиганом.

Хорошо, конечно, что Геня Боровский здесь. Но что он может, этот пацифист и хлюпик? Алик уважал Боровского и любил его, но это было там, на гражданке. А здесь другие правила и другие законы.