Семейное дело

Хозяину по нраву – и дом улыбается…

– Вы дизайнер?

– Не люблю я этих нерусских слов, – посуровел Илья. – Ну назовите хоть горшком, только в печь не сажайте.

– Вы работали с Николаем Скворцовым?

– Работал, а как же. Когда Николка звал, то и работал… Только вы, Александр Борисович, больно долго чего-то подбираетесь. Не о том ведь спросить хотите, а? А о том вы спросить хотите, кто Николку убил. Я сказать могу, только никто мне не верит. Беспечны русские люди, не хотят верить, что кругом – безжалостный враг…

Предчувствуя, что бред надвигается, Турецкий попытался перебить его новым вопросом – самым безобидным:

– Со Скворцовым и Белоусовым вы познакомились в юности?

– Да, втроем мы были тогда.

Я, Николка и Ролка Белоусов… Вот он-то, если хотите знать, Николку и убил.

– Убил? У вас есть доказательства?

– Какие еще нужны доказательства, если он Николку ко всякой бесовщине склонял? – Слово «бесовщина» Илья Михайлович произнес смачно, маслено, упирая на «о».

 – Он его уговорил детей отправить с иностранцами учиться, туда, где одни антиглобалисты и наркота голимая. Ну и чего хорошего они там наберутся? В русском человеке с младых ногтей надо развивать русское национальное самосознание. Вы, Александр Борисович, и сами должны понимать.

«Очаровательная картинка, – скептически подумал Александр Борисович. – Человек по фамилии Турецкий и человек по фамилии Вайнштейн беседуют о русском национальном самосознании».

– Понимаю, Илья Михайлович. И все же уточните, к какой бесовщине склонял Белоусов убитого, – Турецкий подчеркнул слово «убитого», – Николая Скворцова.

Вместо ответа Илья Михайлович засунул руку в карман штанов, пошуровал там и вытащил изрядно помятый, жалостно шуршащий, точно при последнем издыхании, лист газеты. Не требовалось быть экспертом-цензором, чтобы определить: газета очень малотиражная и очень радикальная. Об этом говорил и ярко-красный цвет линючих заголовков, и слепой шрифт смещенных то вверх, то вниз строк, и непрофессионально нарисованные карикатуры, которые в сочетании с убогой версткой создавали впечатление полной самодеятельности.

– Вот, полюбуйтесь, – Вайнштейн ткнул пальцем с обломанным грязным ногтем в середину страницы, – что пишут в ногу…

Турецкий подумал, что ослышался. «Сон в руку» – вроде есть такой устойчивый оборот; но «письмо в ногу» – это, воля ваша, что-то свеженькое.