Заговор генералов

Иван Акимович прикрыл ладонью глаза и, чуть откинув голову, словно вспоминая, начал рассказывать, как еще на эскалаторе его внимание привлекла не совсем обычная внешность молодой женщины, как он наблюдал за ней до… до самого последнего момента ее жизни. Так же спокойно, почти монотонно, передал он и свое состояние, сообщил о тех ощущениях, которые испытал под взглядом коренастого крепыша в черной кепочке. Следователь быстро записывал за ним. Наконец Воротников глубоко вздохнул и замолчал.

Исповедь закончилась.

Затем он по указанию следователя прочитал собственные показания и подписал каждую страницу протокола. Отложил ручку и опустил голову.

– Вы могли бы помочь нам составить его фоторобот? – после недолгой паузы спросил следователь.

– Я полагаю, что смог бы изобразить это… лицо. Извольте лист бумаги.

Воротников устроил свой портфель на коленях, вроде пюпитра, сверху положил чистый лист, протянутый следователем, затем достал из внутреннего кармана пиджака металлический карандаш с толстым грифелем, с минуту внимательно разглядывал бумагу, после чего рука его заработала быстро и легко, словно сама по себе.

Следователь, привстав, наблюдал, как рождается портрет преступника… конечно, убийцы, иначе ведь и быть не могло… Значит, все предыдущие свидетели – и мужчины, и женщины, – утверждающие, что видели своими глазами, как женщина сама кинулась под поезд, на самом-то деле ни черта не видели. Или не поняли, потому что падение женщины действительно можно было истолковать и как самоубийство. Опять же это ее неестественно белое лицо…

– Вот, прошу вас. – Воротников протянул лист с рисунком, и следователь даже вздрогнул, увидев нечеловеческий взгляд убийцы.

– Да-а… – Это было произнесено с таким значением, что все присутствующие немедленно обратили внимание. И потянулись к рисунку. А понятой – круглолицый седеющий блондин с длинными, неопрятными волосами – так тот буквально впился в портрет глазами, качая головой и остро поглядывая на художника.

Следователь запоздало опомнился и спрятал рисунок в свою папку – дешевенькую такую, из кожзаменителя, но – на «молнии».

– Рисунок ваш приобщается к делу. Значит, вы готовы утверждать, – начал он, – что этот тип…

– Я ничего не утверждаю, Олег Афанасьевич, – жестом ладони остановил его художник. – Я лишь рассказал вам о том, чему был свидетелем.