Карсикко

Лес укрывал нас со спины стройными соснами и мягким цветастым мхом, а взор и слух ласкал озёрный прибой.

По обе стороны берега все-также не было видно людей.

Нагулявшись, Тим пришел к костру. Я уже хотел звать его к обеду, которым стали сосиски и хлеб, приготовленные на костре, но он сам почувствовал запах.

– Садись, – пригласил я и разложил ему походный стул. – Чай будешь?

– Да, – ответил он.

Я уже давно привык, что мой сын немногословен и замкнут. Он вообще любил созерцать и мало проводил времени с друзьями, предпочитая игры в одиночестве.

С его мамой они тоже проводили много времени, учили уроки всегда вместе и играли. Я же всегда был где-то поблизости, но занят своими делами. Много писал, работал и редактировал. Запирался днями и ночами в кабинете, погружаясь в мир придуманных фантазий. Предпочитал реальному миру с женой и сыном путь литературы. Пусть и развлекательной, но сделанной добротно. Это и утешало меня.

Был ли я другом для своего сына? Вряд ли. Скорее таким же угрюмым и молчаливым спутником, как и он сам.

Возможно, все это лишь его порода, доставшаяся от меня, а не проблемы после смерти его мамы. Временами, я утешал себя этим.

Мы молча поедали подгоревшие местами сосиски, запивали вскипячённым на костре чаем и смотрели вдаль. Каждый отдавшись мыслями на волю волн, которые уносили эти самые мысли куда-то далеко.

Дождь продолжал накрапывать, но нас это нисколько не беспокоило. Наоборот, однородная пелена серых туч закрывала собой яркое небо, довершая картину северного озера, сливаясь с ним.

Так мы могли прочувствовать величие водного исполина.

– Маме бы здесь понравилось, – произнес Тимофей.

– Да, понравилось, – не смотря на сына ответил я. – Последняя сосиска твоя. Пойду к воде.

Я встал, быстро стряхнул с себя крошки хлеба и пошел ближе к волнам. Дождь начинал усиливаться. Я подошел ближе, к самой воде, где волны почти касались моих ботинок, присел и зачерпнул немного в ладонь, стараясь не задень песок. Поднес ладонь к губам и лизнул оставшуюся в ладони воду.

– Не соленая, – сказал я.

Тимофей все так же сидел под деревом у костра, ярким, кислотным пятном на фоне зелено-серого леса, и пил чай, прикусывая печением из упаковки. Удостоверившись, что он на месте, я стал бродить вдоль берега, по самой кромке волн, пытаясь полностью отдаться на волю звуками и хаотично упорядоченным движениям озера. По лицу стекали капли. Я посмотрел в сторону машины, Тимофея уже не было на месте.

Нужно ехать, решил я.