Операция «Шасть!»

Но любили без совести

За копейки и бусы, —

Нет печальнее повести,

Самоеды – тунгусы…

А отец, как ни подопьёт,

Вечно пьяный и злобный,

И на дочку в сердцах орёт,

Разнесчастный бездомный:

– Ах, зачем ты, родная кровь,

На дырявом матраце

Продавала свою любовь

За копейки и цацки?

Ты позоришь меня, отца,

Перед графом в палаццо,

Отдаваяся без конца

При посредстве матраца!

Граф смеётся в моё лицо

Из окна экипажа.

Ох, комиссия – быть отцом

Взрослой дочки продажной!

В этом месте напряжение достигло предела.

Гитары зазвучали по-настоящему драматично, бубен затрепетал бронзовыми лепестками, как погибающий в огне мотылёк. У девушки-певуньи подозрительно заблестели глаза. Да ведь и было от чего! Ситуация в песне приближалась к критической:

И схватил тут старик кинжал

И воскликнул: умри же!

И за девушкой побежал

По коллекторной жиже.

Он бежал и в его глазах

Смерть застыла и мука.

Он не знал, что у ей внутрях

Эмбрион его внука…

Он был стар, и догнать не мог

Подземельной мадонны,

Её резвых и тонких ног,

Стройных будто колонны.

Так и бегали целый год.

Или месяцев девять,

Но пришёл страшный день и вот —

Ничего не поделать:

Подоспела пора рожать,

А отец снова пьяный,

Снова жуткий схватил кинжал

И занёс над Татьяной.

(Ведь по паспорту Танечке

На позорной панели

Пристающие мальчики

Дали имя Шанели.)

Ах, не в силах она бежать,

Только стонет и плачет:

– Я должна в этот час рожать,

Не могу я иначе!

И отец дочь к груди прижал:

– Я приму твои роды!

Но пока убирал кинжал,

Отошли у ней воды…

И не выжил младенчик, нет,

Хоть сынок, хоть дочурка —

Ведь девчонка в пятнадцать лет

Заразилася чумкой.

И от горя она в тот миг

Умерла в жутких муках.

И увидел тогда старик

Мёртвых дочку и внука.

Глухо чиркнул тупой клинок

По морщинистой вые,

И кровавый бежал поток:

Шутка ль – гемофилия!

Поутру в тот подвал входил

Юный граф из палаццо.

Зарыдал он что было сил

Прямо в дырки матраца:

Это было его дитя!

Он дарил эти бусы!

Спел я песню вам не шутя,

Самоеды – тунгусы!..

Инструменты смолкли, смолкли и голоса. На стоянку упала пронзительная тишина. Казалось, что перед лицом столь страшной трагедии утих даже уличный шум. Слышались лишь женские всхлипывания из толпы зрителей, да проклятья какого-то пожилого мужчины в адрес бессовестных богатеев.