Дядя самых честных правил 4

Ёшки-матрёшки, скорей бы они уже атаковали, невозможно же терпеть!

Оказалось, что это не пруссаки медлили, а у меня время растянулось резиной. “Молоты” сорвались с рук магов и неспешно, будто двигались под водой, полетели ко мне.

Боже, как медленно! Я ведь сгорю к чертям собачьим, пока держу такой поток эфира.

“Молоты”, пылая багровым огнём, приближались. Три… Два… Один…

Первое боевое заклятье шибануло в поднятый щит. По ушам хлестнула гулкая ударная волна, а поле за невидимой границей окатило пламенем, сжигая без разбора прошлогоднюю жухлую траву и молодую зелень.

Бумс! Второй “молот” врезался в щит и пробил его, распадаясь на огонь и перегар эфира. Я даже испытал облегчение — держать подпитку щита было уже совершенно невмоготу.

Три следующих боевых заклятья одновременно оказались над Знаком, брошенным на землю. Это была не защитная связка, а простая “продувка”, создающая над собой поток восходящего эфира. Залитая Анубисом до краёв, она подхватила “молоты” и отправила их в полёт над батареей. Даже если они взорвутся где-то над лагерем, вреда от них будет немного.

Последний багровый сгусток пролетел над разрядившимся знаком и со всего размаха ударился в Тильду с Печатями. Знак прогнулся, будто сеть, полная рыбы, задрожал и с басовитым хлопком выбросил “молот” обратно”. Не магическое зеркало, а деланный волшебный “батут”, на зависть всем Талантливым магам.

Поток эфира внутри меня спал, и время резко ускорилось. Вжжууух! “Молот” вернулся к своему создателю и шмякнул весёлую компанию прусских магов во всю силу.

— Константин Платонович, держитесь.

Киж подхватил меня под руки, поставил на ноги и потащил к батарее.

— Ничего, это пройдёт, отлежаться вам надо. Сейчас всё сделаю, не переживайте, — бормотал он, ведя меня мимо пушек. — Дядя ваш тоже вот так перенапрягся несколько раз. И ничего, на следующее утро как огурчик был! И вы полежите, отдохнёте и станете ещё сильнее прежнего.

В ответ я только мычал, борясь с тошнотой, и старался перебирать ватными ногами, чтобы не волочиться мешком картошки. В груди успокаивающе урчал Анубис, и становилось как-то легче. Ерунда! Главное жив, а силы восстановятся.

***

Надо мной не было ничего, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками.