Пожарский-1

Тут идти-то всего ничего!

– Так, – боярин рассеянно засунул кляп на место, – мы знаем, что меч у Пожарских... Был... Хм! А куда ему ещё деться? Их же меч, да? Но вот – как? И главное – зачем? Петруша, что там у соседей, у Пожарских?

– Стройка, ремонт и найм большого количества людей.

– Кратко, но по существу. Молодца! Значит, устроишь к нему человечков правильных. Чтоб на хорошем счету были, понял? – сын поклонился. – И раньше времени не дёргай. Пусть работают, и работают хорошо, чтоб потом на длительный срок наняли! Понял?

– Будет исполнено, отец.

– Молодца-а!

Ночь прошла тревожно. Настя таращилась в темноту и ворочалась на кровати, пока ночь не начала сереть ранним рассветом. Еле как подремав часа четыре, поднялась с больной головой, чувствуя себя разбитой и... наказанной, да. Как в детстве. Тягостно слонялась из угла в угол комнаты, не зная, что предпринять. Как узнать, продвинулось дело розыска или нет?

Звонить повторно в «Последний шанс» гордость не позволяла.

Братьев спросить? Не обойдётся без подколок и высокомерных поучений.

Вот и остаётся кулаки кусать да мыслями изводиться.

К завтраку в большой гостиной вышла, выряженная скромно и строго, как молодая прабабушка на предсвадебном портрете. Папенькин секретарь как раз докладывал о встрече гостей – как приняли, да как разместили. Михаил Глебович слушал благостно: пока план мероприятий реализовывался без сучка, без задоринки, и в предвкушении совершения выгодных сделок папаню Салтыкова переполняли радужные настроения.

Правда, надолго настроений не хватило. Вошедшая жена Ульяна протянула боярину свежие выпуски «Вечернего света» и «Столичного вестника»:

– Дорогой, у меня неприятные новости.

Михаил Глебович взял, увидел заголовки главного сплетника столицы и перестал слышать секретаря, уставившись на передовицу. Перевернул. Пролистал более серьёзную хронику – видимо, нашёл нечто для себя ещё более интересное и замер, темнея лицом.

Все присутствующие постарались сделать вид, что их тут вовсе и нет.

Старший Салтыков бегло дочитал материал, встряхнул газеты, возвращаясь к первой странице «Вечернего света», заново пробежал по крупным кричащим буквам, по фотографии – и отшвырнул листки в сторону. Тяжело встал, сдёрнул с крючка у своего парадного портрета семихвостую плётку:

– Настенька, дочь моя любимая, а поди-ка сюда! – обманчиво ласково обратился он к дочери. – Остальные, все – ВОН! – уже не сдерживаясь, проорал он.