Зверь с той стороны

– Ты чего? – опасливо спросил Серый.

Клаус зажал одну ноздрю пальцем и громко втянул воздух свободной. Постоял, опустив руки и тряся головой, облизнул бумажку, смял и запихал в карман.

– Ничего. Без дури нельзя, понял? – сказал он и с бульканьем отхлебнул из бутыл-ки. Вода побежала у него по подбородку. – Иди сюда, хватай кошака. Прижмёшь брю-хом к доске. Ну, шевелись, чё тормозишь?

Серый подошёл, двумя пальцами потрогал кошку и сказал:

– Блин, Клаус, ты не ругайся только. Я, короче, чё-то не могу.

Прикинь, мне чё-то страхово так… Вообще шило! Ломы такие… Может, я пойду лучше? На фиг я тебе ну-жен?

Клаус со стуком поставил бутылку на стол, повернулся к нему и ожесточёно про-шипел:

– Ты, тупой! Как я без тебя гвозди забивать буду – одной рукой что ли? Давай хватай и держи! Если ссышь, глаза закрой. Баклан, твою мать! Ур-род!..

Серый вдруг почувствовал себя совсем крошечным – может, пятилетним, а может, и того меньше. Он, обмирая, поднял тёплое мягкое тельце, двинулся обратно к доске, держа его на вытянутых руках и поскуливая: «Клаус, слушай, чувак, давай бросим это дело, а? Всё равно же ни фига не получится.

Давай лучше видик из учительской уведем, а? На фиг тебе это братство дурацкое, а?» Клаус, шумно дыша через рот, глядел на кошку бешено-восторженными глазами. Молоток в его руке мотался и дёргался, как живой.

Серый вздрогнул: пальцы припечатались к холодному текстолиту.

– Брюхом. К доске! – отчеканил Клаус.

 – Так. Лапы врозь. Зашибись!

Он размахнулся.

Удары смолкли. Серый, опустив глаза, чтобы не видеть того, что, слегка подёрги-ваясь, висело сейчас на классной доске, попятился, развернулся и почти бегом ушёл на «камчатку». Там он сел лицом к двери и сгорбился.

Клаус ополоснул руки, обтёр о штаны. Отхлебнул глоток воды, прополоскал гор-ло, сплюнул и раскрыл тетрадку.

Он начал монотонно нараспев читать, лишь изредка повышая тон – в конце фраз, а у Серого вдруг дико заломило во лбу и в затылке.

Хоть вой. Замолчи, хотел крикнуть Серый. Заткнись, Клаус! Но язык наполовину вывалился наружу и болтался без толку, сухой, шершавый, как бумага. И всё-таки, всё-таки с него капало. С языка. Слюна. Или это сыпался песок? Серый поднялся и, пошатываясь, охая на каждом шагу – удары ступ-ней о пол, даже самые осторожные, отдавались новыми вспышками боли, – поплёлся к ставшей вдруг недостижимо далёкой двери.