Пришествие князя тьмы

По пути в комнату меня вдруг посетила шальная мысль — дай, думаю, проверю рефлексы Громовского перста. Уж больно у него видок отмороженный.

Сказано — сделано. Подкравшись к застывшему истукану, я с размаху дернулся, словно собираясь двинуть ему промеж глаз. Во, думаю, сейчас проверим, насколько ты стоек и вынослив, голубчик ты наш проржавевший!

Куда там! Перст даже бровью не повел. Хоть топором его руби — один хрен, ноль эмоций, фунт презрения. М-да, не повезло Грому с напарничком.

— Ну и ладно, — вздохнул я, одеваясь.

В коридоре царило привычное утреннее столпотворение.

Однако я сразу приметил, что добрая половина публики старательно шарахается от меня, едва завидев. Видать, не продрыхлись еще после давешнего шоу с мертвяками — до сих пор переваривают случившееся, бедолаги. Да уже порешили меж собой, что это я тот концерт с покойничками устроил.

Спустившись со второго этажа, я сразу приметил ректора, застывшего у дверей. Его цепкий, пронизывающий взгляд провожал каждого входящего студиозуса.

Надо признать, картина впечатляла. Казалось, еще миг — и из глаз достопочтенного Августина Валериановича полетят молнии, испепеляя несчастных грешников на месте.

Я горделиво расправил плечи и, изобразив на лице благонравную скромность, двинулся к дверям. И надо же было такому случиться — в тот самый миг, когда я поравнялся с ректором, из кабинета вынырнул какой-то субъект в полицейской форме.

Боже правый, вот уж не думал, что человека можно напугать до такой степени! Бедняга участковый — а это явно был он, родимый — имел самый что ни на есть бледный вид, будто только что лицезрел вспаханное кладбище.

Лицо его, и без того не отличавшееся здоровым румянцем, приобрело оттенок прокисшего молока. Взгляд блуждал, ни на чем подолгу не задерживаясь, а руки мелко подрагивали, выдавая крайнюю степень душевного смятения. Бедолага походил на загнанного в угол мышонка, которому некуда бежать от кровожадного кота.

Невольно хмыкнув, я скользнул мимо этого сомнительного блюстителя порядка, ощущая, как губы растягиваются в ехидной ухмылке.

Наконец я просочился в кабинет и плюхнулся на ближайший стул, всем своим видом выражая вселенскую скорбь пополам с тоской смертной. Ибо нет ничего хуже, чем тратить законный выходной на всякие дурацкие сборища, вместо того чтобы подушку давить.

Меж тем на трибуне нарисовался магистр Руневский, и выражение его физиономии не предвещало ничего хорошего.