Отшельник

Но скорее от неожиданности. Собака хоть и большая снаружи, но внутри еще щенок, и это заметно по его повадкам.

- Он тебя не слышит, Добря, - сказал я тихо, - так что не пугай гостя.

Пес поджал хвост, уселся обратно, переводил печальные глаза с меня на гостя. Ворон продолжал наблюдать за нами из-под потолка.

- Может, присядем? – спросил я, приглашая Никиту к середине комнаты. Посмотрел на место костра, вздохнул. Да, огонь сейчас не помешал бы. Для теплоты, света, шума трещащих поленьев и магнита для взгляда.

Смотреть на гостя становилось неприлично. Хотя он этой неловкости не ощущал. Прошел к середине помещения, сел по-турецки слева от костровища. Я прошел следом, опустился напротив.

Хорошо, что костра нет, в следующий момент подумал я, потому что тень от капюшона хорошо скрывает его обезображенное лицо.

И он, словно назло мне, снял капюшон, вызывающе поднял подбородок. Единственный источник света в потолке, как прожектор осветил рельефную поверхность лица, сальные спутанные волосы.

- Неприятно, верно? – спросил он.

Я отвел взгляд, пожал плечом.

- Да нет, ничего. Я же понимаю…

- Нет, - твердо сказал он. – Не понимаешь. – Глаза сузились в щелки, взгляд стал убийственно прямой, жесткий.

- Я уже не человек, - продолжал он. – И процесс идет. Обратного пути нет.

Я принял его вызов, посмотрел в глаза.

- А зачем?

- Чтобы жить! Я все равно умирал!

- Но разве это жизнь?

Он широко улыбнулся, щель рта была неестественно большой.

- Это – жизнь! – он развел длинные руки в стороны.

– Это совсем другая жизнь! Людям, тебе этого уже не понять!

- Это все лозунги, - сказал я. – Ты не ответил, зачем?

Он опустил руки, взгляд упал на кучу земли, похожую на небольшую могилу.

- У меня не было выбора. Хотя нет, у меня как раз был выбор. Я хотел уйти. Но мой отец, он любил меня…

Никита замолчал. Рука поднялась к лицу, скрытому капюшоном.

- Слез нет, - сказал он, опустил руку, на колени упали крошки. – Уже нет, и никогда больше не будет. Только печаль в сердце.

Которое до сих пор человеческое. – Он поднял голову, смотрел сквозь меня пустым взглядом. – Я, сколько себя помню, всегда был болезненным. С самого рождения. Изгой. Нет, отец, конечно, давал мне все, что необходимо для развития ребенка – учителей, увлечения, игрушки. Но мне нужно было общение со сверстниками. Я сбегал из дома, из поместья, встречался с детьми из деревни, играл, насколько хватало сил. Часто возвращался домой побитый и почти всегда разочарованный.