Дура

Нет, в голове всё одно каша непонятная, но хоть действовать начал.

— Ты, Кирилл Дмитриевич, не много ли на себя берешь — в чужом доме хозяину указывать? — вкрадчиво начал боярин. — Ты здесь гость: так и веди себя соответственно! И воинов моего рода оскорблять не смей!

— Дело твоё, — пожал плечами Стожнев, — здесь я тебе, и верно, не указ. Только, не надо думать, что я такое на тормозах спущу. Такое... — он замялся, подбирая слово, — попрание законов воинских и традиций. Уж будь уверен, сегодня же в коллегию жалобу напишу, а надо будет, и до самого императора дойду.

— Ну так, лёгкого пера тебе, писатель. И музы на спину. — презрительно скривился Дуров. — Надеюсь, с болтовнёй пустопорожней, закончили?

— Мы уходим! — гордо и громко заявил Стожнев. — Ни смотреть на эдакий фарс, ни участвовать в нём, я не собираюсь.

— Вас проводят, — сухо обронил боярин и, когда они удалились, хмуро оглядел оставшихся гостей. Не надо ли ещё кому на воздух?

Гости, впрочем, желания прогуляться не выказывали, напротив, с жадным любопытством, ждали дальнейшего развития действа.

— Подними её, — коротко бросил Дуров Фоме.

И когда, растерянно хлопающую глазами, девочку вздели на ноги, заговорил быстро, будто боясь передумать.

Речь эта, давно уже на память заученная, витиеватая и многословная, давалась ему с трудом. Речь эту отец ему и брату младшему говорил когда-то, а сам он готовился её сыновьям декламировать, гордо и торжественно, а не как сейчас: в атмосфере смущения и скандала.

— По праву, дарованному мне господом и как старший в роду, отныне величаю тебя боярином. Подойди ко мне, боярин Дурова Василиса Анатольевна. — сказал и сам скривился от того, сколь нелепо эти слова прозвучали. А как иначе-то? Боярышня это дочь, боярыня — жена, а воин на Руси только лишь боярином зваться может.

Фома подвёл или скорее подтащил, все так же путающуюся в ногах Ваську к Дурову, и тот, надевая ей воинский кулон на шею, пристально в глаза новоиспечённому боярину заглянул.

Заглянул и осознал вдруг, что девчонка его слышит, даже понимает. И так ему стыдно отчего-то стало, так неловко, что Анатолий Ильич поспешил закончить обряд.

— Прими же сей знак воина и используй... — Дуров хотел сказать «кистень», но осёкся и принялся разглядывать левую руку дочери.