Город, в котором я живу

Кого-то пытаются или подчинить, или призвать. — Рассуждал: — Мне непонятно, как и ему было не понятно. Нужно проверить, что это может быть за ритуал и как его или остановить, или прекратить, — и повернувшись, посмотрев на отца, из глаз сами собой потекли дорожки слез, я говорил, а голос спускался вниз. Переходил в дрожь.

— Марк, иди к матери, — просил меня шеф, понимая весь тот букет чувств, бурлящих в моей груди. Пока я тут рассуждал о ритуальном убийстве, ей уже позвонили, о смерти кормильца доложили.

— Ты уже ничего не сделаешь. От него ничего не узнаешь, — что верно, то верно. Даже отец тогда сказал, что некромант не поможет. Душу куда-то забрали и она не в загробном мире, так что я и правда здесь не нужен. Но нужен маме. К ней и шел.

…

Она сидела за столом на кухне, когда я вошел. Мама на меня не смотрела, лишь горько плакала. Сев рядом, я обнял ее за плечи и поцеловал в макушку, она же разревелась мне в плечо и спустя пол часа самоистязаний, уснула на моих руках. Уложив мать на кровать, укрыл пледом и пошел к отцу в кабинет.

Там были его документы на наследство и еще много бумаг. Но меня они не интересовали, я искал дело, в которое попал мой отец. Папка нашлась в столе, со всеми фото и отчетами у каждого места обнаружения и пропажи. А еще прощальное письмо:

«Марк, если читаешь это письмо, значит, меня нет!

Прости меня дурака, я поздно узнал обо всем, что ты пережил и какую боль терпел, находясь рядом со мной. Об одном прошу, не бросай мать, она для меня все, пусть и ведьма! Я любил и тебя, и ее, хоть мне и не положено.

Дело не бери, оно запутанное. А ритуал не тот, каким кажется на первый взгляд. Следов нет, отпечатка нет, да и душу не призовешь. Пусть ищут другие. А ты живи!

С любовью, отец!»

Читал и глотал слезы. Выть от боли хотелось, словно волку на полную луну, но разбудить мать я не мог. Поэтому просто стоял и вчитывался в строки, чувствуя, как бумага пропиталась слезами, став мокрой. За столом отца просидел до самого утра, пока в квартиру не позвонили.

Не став тревожить мать, открыл дверь. А там канцелярия из сотрудников ордена. Они пришли в традиционной одеждой для погребения и попросили передать, чтобы мама пришла завтра для подписи документов на отказ о содержании.

— Издеваетесь? — рыкнул я, — она и так страдает, а вы о каких-то деньгах?

— Парень, не шипи, — и протянул листок с номером, — это мой номер, и я хочу поговорить с твоей матерью, а не с тобой.