Эухенио или Остров брошенных кукол

Чинно отобедав и прочитав молитву перед алтарем, на котором стояли пара изящных башмачков с позолоченными пряжками, так обожаемых при жизни, матерью Мерседес Марией Жозе и двухрядная флейта-сампонья её отца Мануэля Эксудеро, который до конца дней своих промузицировал, находясь под резвым каблучком своей властной красавицы жены, семейство Морено отправилось в сторону площади Сокало, чтобы влиться в праздничный, галдящий и взрывающийся смехом и петардами, человеческий поток. Габриэлу вела за руку принаряженная к празднику Пилар, выделяющаяся на фоне одетого в черное семейства.

Она была в пурпурном свадебном платье из Тихуаны, города, где родилась. Пилар вышивала это платье себе годами, вплетая в цветочные орнаменты птиц, бабочек и свои мечты о женихе (обязательно весёлом и с большими работящими руками), в надежде, что когда-нибудь она пойдет в нём к алтарю, но этого не случилось и поэтому единственной возможностью выгулять такую красоту стал карнавал. Город пел, в небе разливался фонтанами фейерверк. Всё и все кружились в нескончаемом хороводе перед глазами уставшей за день Габриэлы. Черти, Вампиры, Скелеты, малыш с топором в голове, дородная мать семейства с окровавленными близнецами на руках и вязанкой отрубленных рук, болтающихся на её широком поясе, великан с крыльями летучей мыши изрыгающий пламя. Все они взяли Габи в кольцо и хохотали, высовывая длинные синие языки и клацая огромными, желтыми зубами, обдавали, полуживую от усталости, девочку зловонным дыханием. Не выдержав впечатлений слишком длинного дня, Габриэла потеряла сознание, словно провалилась в темноту, где нет ни звука ни света. Пилар еле успела подхватить её и закричала царственно шествующей впереди Мерседес: «Сеньора Морено, сеньора Морено, малышке плохо. Надо бы вернуться домой». Подошедшая к ней Мерседес потрогала холодный лоб девочки и с безучастным видом произнесла: «Возвращайтесь. Слишком много впечатлений. Она просто устала. Уложи её» – и, больше не взглянув на дочь, быстро ушла, растворившись в водовороте ликующей толпы. Пилар, с малышкой на руках, пробиралась к особняку, глотая слёзы. Ей было жалко и девочку и себя, со своей наивной надеждой встретить хорошего парня сегодня вечером и досадно, что она потратила столько времени прихорашиваясь перед зеркалом, но любимая Габриэль была важнее всего. Она вошла в пустой дом (вся прислуга была распущена в честь праздника) и, пройдя по гулким полутемным галереям, добралась до детской. «Сейчас, моя девочка, я тебя уложу».