Рудознатец

— И как же вы его нашли?

И я рассказал про лодку, про самородок и про странно сработавший дар.

Когда я закончил, Иван Дмитриевич посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Спасибо вам, Степан. На мне долг жизни. А долги свои я привык отдавать сторицей, — он помолчал немного и продолжил: — У меня к вам будет просьба. Не рассказывайте никому про свои находки. Никто не должен узнать, что я болел мором и что тут есть золото. Обещайте.

— Да как же не рассказывать-то? Вам же к лекарю надо скорее, — возразил я.

— Ничего. И без лекаря на ноги встану. Лучше здесь отлежусь. Понимаете, мором просто так не болеют. Надо либо с больным рядом оказаться, либо с вещами, которые недавно подле больного были. Так что заболел я неспроста. Думаю, Строгановы зачем-то хотели вогулов заразить, а заразили меня. И если они про это узнают, нам отсюда живыми не выбраться.

От рассказанного стало мерзко на душе. Ну не могут люди быть такими, не могут они так поступать.

* * *

И вот уже полгода я живу в особняке наставника. Ничего не делаю. Учусь только. Делами слуги занимаются. Носятся со мной как с писаной торбой, но на улицу не пускают. И Иван Дмитриевич со мной почти не общается, только команды отдает, как в самый первый день.

Не серчаю, понимаю, занят он сильно. Из разговоров слуг я узнал, что случился большой скандал. Теперь Строгановых хотят то ли казнить всех, то ли дворянства лишить. А про наши приключения даже в газете писали. Меня настоящим героем представили. Жуть как любопытно. И вот, наконец, газету ту принесли. И только я ее раскрыл, как в дверь постучали.

— Степан Иванович, барин вас в кабинет просит, — сообщила горничная.

С сожалением откладываю листы в сторону и знакомыми коридорами иду к наставнику.

Открывается дверь. Душный, прокуренный воздух вырывается наружу. Вижу Ивана Дмитриевича, сидящего в кресле у камина, и спину девушки в казенном зипуне.

Девушка поворачивается и смотрит на меня.

— Ксюша, — шепчу я, узнавая сестру.

— Степка, — вскрикивает она и бросается мне на шею.