Королевский наместник (ПВ-2)

– нормально вообще меня под замок сажать, когда там вокруг него одни соблазны?

– Доча, любовь она как мыло в ванной, – попыталась успокоить её Найзирия, – крепко сожмешь, может выскользнуть.

– Мне чего, из-за вас сухим бруском остаться теперь? – недобрым огоньком загорелись глаза принцессы.

– Хватит! – треснул кулаком по столу, пришедший в себя Шайред Четвертый. – у меня голова уже кружится от хода ваших мыслей! Пусть приезжает, раз пацан он весь из себя крутой, заценим.

– Я возглавлю пригласительную делегацию, – быстро сказала Аиша, – так он может и не поверить, разозлиться, исчезнуть.

К королю наместников просто так не вызывают.

– Ой, делай что хочешь! – махнул рукой смирившийся король. «Главное, вот этого шума и визга больше не будет», – подумал он, покоряясь воле обстоятельств. Тем более, если парниша весь из себя героический, значит глуповат. Может ушлется на подвиги, и вся любовь растает как дым. Найзирия придумает что-нибудь. Монстры по дороге съедят в конце концов.

Здесь Шайред покосился на справку от гильдии и вздохнул. Бесплодные надежды порождают отчаяние.

Это простые жители думают, раз герой появился, то всё хорошо впредь будет. Отнюдь! В воинских подвигах он может герой, а как речь о мирских делах или пуще того – политике, клоун клоуном. Таких дров может наломать. Шайред Четвертый вспомнил первый подвиг Короткорукого, когда он объявил рабство своих сограждан вне закона. По наущению Дорифора Эсванийского или по глупости, но прямо так и заявил, явившись во дворец – всех освободить.

Ему пытались объяснить, что так дела не делаются, но Бертран закусил удила и настругал на ломтики королевского советника. Король эсванийский видит – ну сумасшедший сумасшедшим, а куда деваться, вызывает глашатая. Бертран выходит с ним на площадь и провозглашает отмену рабства. Кто не освободил – тому прическу поправляют вплоть до шеи. Всем свободу – гуляй, веселись, а рабы привыкли с хозяином жить вместе, есть из одного котла. После отмены рабства жить вместе нельзя, идти некуда, зарабатывать нечем. Тут такое началось, еще лет двадцать после Бертрана бандитизм расхлебывали.

– И что я эсванийскому принцу напишу? – жалобно вырвалось у него.

– Правду напиши, – вздернула носик Аиша, – без меня он плохо, но жить сможет, а со мной хорошо будет смотреться только в виде надгробного памятника.

Шайред Четвертый скорбно скривил губы, созерцая свою, такую довольную дочь.