Род Корневых будет жить! Том 1

А женщины, передав малышей старикам и старшим детям, кинулись помогать уставшим, подносили воды, щебетали о чём-то простом, обыденном, помогали снять кожаные доспехи, обрабатывали раны.

Вошёл Егор Казимирович.

Первым делом он отыскал взглядом меня. Но ничего не сказал, хотя в его взгляде промелькнула ярость. И промолчал он не потому, что рядом со мной нарисовался китаец…

Но я и сам себя уже отчитал двести пятьдесят раз. Взрослый мужик, опытный боец, а налажал, как не знаю кто. Что ж, за свои поступки нужно отвечать.

Я встал. И прошёл во главу стола. А потом поклонился людям в пояс и сказал:

– Простите меня, если сможете. Я сглупил как идиот.

В комнате повисла тишина. Люди не смотрели на меня, отводили глаза.

И тут неожиданно Божена затянула:

Волколак-то нынче выл –

Его Федя охмурил.

Снял рубаху и портки –

Воет нечисть от тоски!

Голос Божены прозвенел в тишине, как тугая тетива.

Она допела частушку, но звучание ещё не успело опасть, как застучали трещотки, и частушки подхватила Дуня:

Кто бы, кто бы посмеялся

Да не ты, плешивый пёс!

Ваня вдарит только раз –

Ты навек лишишься глаз!

А потом и Савелий взял гусельки да запел с яростью:

Не ходи ты по засеке,

Не стучи когтями.

Боря выйдет, даст пи@ды

Полетишь аж до звезды!

Частушки звучали яростно. Женщины то плакали, то хохотали, то бросались в пляс. Это был своеобразный праздник посрамления и изгнания смерти, победы над ней.

Я чувствовал силу несломленного народа. Силу и боль. Потому что не все вернулись. Но деревня была жива.

Были живы дети, а скоро ещё народятся.

Бабы подкидывали в широкую печь дрова, ставили чугунки. Другие плясали и пели.

А мужики потихоньку оттаивали. Возвращались к жизни.

Но Фёдора больше не было. Он погиб, спасая мою никчёмную жизнь.

Из тех четверых, что спрыгнули спасать меня, вытащить удалось только двоих. Третьего чуть-чуть не успели – уже в полёте его достал волколак, который, впрочем, ненадолго пережил парня. Фёдор же до последнего прикрывал отход товарищей.

Погибших после этой схватки было много.

И всех их помянули, вспомнив их доблесть. Про каждого спели частушку. И это были не домашние заготовки, эти частушки рождались здесь и сейчас. И отзвучав, уходили освещать путь погибшим до самого Источника…

Я не знаю, откуда пришло ко мне это знание, просто я это понял.

Посмотрев на деда Радима, я поймал его взгляд. И старик сказал мне:

– Ты жив, барин. А это самое главное! Ведь погибни ты, и нас всех продали бы в рабство. И это в лучшем случае.