Княжич Юра III

Уж точно не похоже на классическое советское хоровое исполнение детскими голосами, к которому я, да и все мои соотечественники привыкли. Но… я пел даже не для сидящей напротив меня женщины, которая ведь, на самом деле, к школе и учителям не имела отношения. Я пел для себя. Я самому себе напоминал о том, о чём нельзя забывать, но я, всё равно, забыл в суете, от чего и было теперь так больно. Мир – это не только Власть, Смерть, ресурсы, изворотливость и борьба. Мир – это ещё и настоящая искренность, и огонь в сердце, и плевать, что сделали с горящим сердцем Данко – он ведь его вырвал из груди не для того, чтобы оно уцелело, а для того, чтобы светить… и потому, что не мог не вырвать, так как слишком жарко и больно оно там внутри горело…

Я пел.

Песенка не сложная, ритмичная. Музыку для неё я подбирал на ходу. Она, наверное, была совсем не похожа на оригинальную. Да и не могла быть похожа – набор инструментов-то совершенно другой. Почему-то мне кажется, что в оригинальном наборе гитары-то, как раз, вовсе не было. Я подбирал, как умел. Кстати, наверное, впервые в жизни, подбирал аккорды на слух, по ходу, а не по бумажке. Они лились как-то сами собой, естественно…

Не знаю, как это выглядело со стороны. И никогда уже не узнаю – Лариса Валентиновна не вела записи. И я не вёл. И камер в кабинете не было. Так что, единственный, кто видел этот позор со слезами на глазах и временами перехватываемым спазмом горлом, это она.

Песенка не сложная. Но довольно длинная. И, пока пел, я успел прийти в себя.

Успел поостыть. И слёзы высохли. Их, кстати, и было-то не много – они даже по щекам не побежали, не хватило их даже для этого. Всё ж, мужчины на слезу скупы, даже, когда их-таки пробивает…

Так или иначе, а я успокоился. После испытанной и вышедшей наружу сердечной боли, стало как-то… легче на душе. Появилось умиротворение. И чувство благодарности.

Я закончил песню, остановил ладонью струны.

- Спасибо, - искренне сказал я, открыто посмотрев психологине в глаза.

– Мне, оказывается, это было нужно.

- Пожалуйста, - улыбнулась она. – Споёшь ещё? Я ведь вижу: руки по инструменту соскучились.

- Почему бы и нет? – улыбнулся я. И спел.

Долго пел. Все те песни, которые уже успел исполнить и «написать» в этом мире. И те, что пел до этого сам, и те, что «писал» для Алины. Я ведь их все хорошо успел заучить – легко воспроизводилось.

Хотя, нет, не все. Высоцкого я больше не пел. Зарёкся. И пока свой зарок соблюдал.