Нейронная одержимость

Никакого следа слабости или боли. Никаких хрустов суставов и даже следов ломоты в левом колене, оставшемся после упавшего на раскопе хазарского кирпича. Автоматическими движениями вбрасываю себя в пиджак и пошарпанное пальто. Запихиваю в карман пистолет, небрежно брошенный среди вскрытых пачек препаратов. И, наконец, вспоминаю про отсчёт минут.

Чужая, заёмная память подсказывает мне, куда именно стоит взглянуть, чтоб в поле зрения оказались часы. Она же вселяет тревогу — неведомые пока инквизиторы всегда отличались расторопностью в поиске незаконных подключений к местному чистилищу.

Оставалось надеяться, что в спокойной обстановке смогу полистать тот самый «кодекс» (кстати, что это? Файл? Папка? Архив?) и понять, что вообще произошло в багровом пространстве.

— Пургатория, — пробую я на вкус услышанное слово, не обращая внимания на собственный голос.

Судя по строению слова — местное чистилище. Что ж, я ожидал очнуться скорее в аду. Правда, демоница — это как-то очень лихо. Может это всё ещё остатки бреда? Галлюцинации внутри другой галлюцинации? Неважно.

Времени нет, секунды уходят, а я всё ещё не понимаю, где нахожусь. К тому же, не могу выставить таймер в импланте — такие сложные знания пока что не входят в мой набор. Что там за окном?

Сумрак. Напротив — обшарпанная серая панелька, высотой раза в три больше, чем привычные мне. Сверху мерцают огни, слишком яркие для звёзд. Изредка их перекрывают воющие метеоры местных спиннеров. Тех, что были в «Бегущем», а не в кармане у каждого школьника пару лет назад.

Внизу — знакомые огни песочного оттенка. Уличное освещение, однако. Слева — пожарная лестница. Справа — свет из соседней квартиры, населённой (судя по звукам) редкими скандалистами. Сверху (да, я вывесился спиной вниз) — ещё этажей так двадцать. Моё новое тело не боится высоты — а вот разум ещё мутит, по старой памяти. Что ещё раз говорит: нахожусь не во сне или качественной галлюцинации. Страх в них имеет пьянящее, всепроникающее чувство — а сейчас я лишь слегка цепенею от осознания пустоты метров так в шестьдесят.

Знаете что? Меня это радует. Ведь чёрт возьми, я всё ещё жив — и лишь полнейшее непонимание обстановки меня сдерживает от крика той первобытной радости, с которой человек осознаёт, что отделался от Костлявой лёгким поцелуем.

Что ещё нужно знать? Пальцы плохо слушаются. Они чужие, никогда не знали ни модного «фискаря» для зачистки «материка» до зеркального состояния, ни «американки» для грубого поиска керамики в культурном слое.